Старуха громко смеялась.
И пока пораженный Репнин испуганно смотрел на красавца, графиня сказала:
— А что бы вы, черт возьми, стали делать с ней после свадьбы?
От Репнина не укрылось, что она покраснела и прямо впилась взглядом в улыбающееся лицо красивого молодого человека. В первое мгновение ему показалось, что взгляд ее исполнен любви, материнской любви, глупой и безотчетной материнской любви к этому сопляку, будто он был ее беспутным сынком. Но почти сразу же Репнин заметил в глазах старой женщины какой-то странный блеск, явный знак женской похоти. Какого-то сумасбродного плотского влечения, любви невозможной и не укладывающейся в сознании. И безумней всего было то, что ее пылающие глаза не отрывались от широко раскрытых, смеющихся зеленых глаз этого юноши, словно гипнотизирующих ее, подобно цирковому фокуснику.
Репнин непроизвольно обернулся к жене доктора Крылова, которая за все время обеда не произнесла ни слова. Она сидела потупившись.
Красавец меж тем продолжал смеяться, и голос его был мягким, бархатистым. Он бы свою богатую старушку-красавицу после венчания на руках вынес из машины, как это принято в Англии среди новобрачных, когда они входят в свой дом, и понес бы на второй этаж, а по пути, будто случайно, уронил бы на лестнице.
Услышав такое, Репнин окончательно онемел.
А младший брат только улыбнулся, улыбнулась краем губ и госпожа Крылова, сидевшая напротив Репнина. Красавец тоже смеялся и пристально на него глядел.
К крайнему удивлению Репнина, громко и весело смеялась и старуха. И по-прежнему не сводила глаз с молодого человека. В ее взгляде, в этом ее смехе Репнин, как и прежде, чувствовал не просто материнскую привязанность, но и страсть женщины, истосковавшейся по близости с мужчиной. Она смотрела на юношу с нежностью, которая все еще была материнской, но одновременно и с нескрываемым чувственным влечением, взывающим о любви невозможной, безумной, не поддающейся рассудку, о любви явно бесстыдной и плотской.
Не произнеся ни слова, Репнин опустил глаза, и за столом воцарилось молчание. Но вскоре жена доктора принялась оживленно рассказывать о каком-то катке в Ричмонде, на котором десять лет назад она завоевала звание чемпионки.
Затем графиня встала, и общество последовало за ней в зал, дверь которого выходила в сад, спускавшийся вниз по холму и где вдалеке виднелась беседка, окруженная рододендронами.
Подали кофе.
Не отрывая глаз от поросшего деревьями холма, со своей, по-видимому, больной кошкой на коленях, графиня сообщила Репнину, что уже на следующей неделе ей понадобится занимаемая им квартира на восьмом этаже.
Она сняла для него маленькую квартирку в деревушке, рядом с автобусной остановкой, которая видна отсюда, из парка. Квартира предоставляется ему бесплатно, но он должен поскорее встретиться с тренером ее лошадей, Джонсом, в Доркинге, который введет его в курс дела. Завтра в Доркинг приедет и она сама. Они готовят к выступлению молоденькую ирландскую кобылу (старуха сказала: Filly). В заезде на две тысячи гиней. Хотелось бы услышать и его мнение об этой кобылке. Ей известно, что он обучал наездников в Милл-Хилле.
После этого разговора графиня поднялась.
Жена доктора Крылова предложила отвезти Репнина в Лондон на своей машине. И хоть он всячески отказывался, пришлось предложение принять.
В дверях появился дворецкий.
Репнин хотел уйти, не прощаясь со своими молодыми соплеменниками. Однако младший из братьев подошел к нему и, протянув руку, сказал, что наслышан о нем, как о большом знатоке лошадей. И очень рад был с ним познакомиться. Когда же приблизился старший красавец, у Репнина возникло желание шепнуть ему какую-либо грубость, намекая на его неблаговидную роль альфонса, но, к сожалению, он не успел это сделать.
Старуха, уходя, задержалась в дверях, ведущих в сад, и стояла на фоне холмов, обрамленная зеленью кустарников и сосен. Она явно поджидала старшего из братьев, который, учтиво заверив ее, что сейчас идет, протянул руку Репнину.
И в то же самое мгновение изумленный Репнин услышал, как тот, обращаясь к нему, тихонько произнес:
— Низко мы упали, князь, не так ли? Мы, русские?
В его взгляде, брошенном на старуху, не было ни любви, ни иронии, а лишь нескрываемая, страшная, какая-то дикая ненависть.
Репнину почудилось, что он снова слышит покойного Барлова. В нем вдруг пробудилось чувство жалости. Сочувствия к этой старой, вырядившейся в светло-голубое платье, роскошной женщине, которая медленно погружается в зелень парка и ждет.