Репнин был очарован — особенно поразил его прыжок вверх, перед которым это существо, низко пригнувшись, в бешеном темпе бежало по льду и одним движением достигало огромной скорости. Когда она остановилась у того места, где он сидел, Репнин невольно подумал — это тело, должно быть, неотразимо в любовном объятии.
Она запыхалась, сквозь полусомкнутые губы зубы сверкали белизной, и широко раскрытые глаза казались значительно больше, чем прежде. Она стояла перед ним, облокотившись на перила. В глубоком вырезе ее костюма он видел красивые груди, трепетавшие при дыхании. Это его окончательно пробудило.
На ее лице вспыхнула дерзкая, веселая улыбка. Сказала тихо:
— Вот что мне необходимо хотя бы два-три раза в неделю. Крылов даже это мне запретил. Запретил и привозить сюда детей. Сказал, это вредно для женщины. И для детей опасно. Глупости. Мне жаль, что скоро он останется совсем один. Уже спивается, как все русские. Быстро стареет. Когда мы познакомились, он был такой добрый, умный, обходительный мужчина. Теперь я жду не дождусь, когда он наконец уедет из Лондона. Намерен вернуться в Ливерпуль, в свою старую больницу. Хотела привезти вас сюда, чтобы вы узнали меня с другой стороны. Что в жизни я не только зубной врач. И вот уже устала, я и на льду теперь не то, что прежде. Там, у океана вы не очень-то на меня смотрели. А мне хотелось показать вам дом моих родителей в Труро. Я слышала, что ваша жена уезжает, и вы остаетесь один, в Лондоне. Теперь скоро и я буду одна. Мне надо лишь получить своих детей. А мой развод не затянется. Старая графиня мне это обещала. Сейчас я должна переодеться и потом отвезу вас домой.
Тут Репнин ей сказал, что на льду она очень красива и что давно прошло то время, когда они с его другом Барловым, вырядившись эскимосами, катались на коньках в Санкт-Петербурге.
Да, на льду она очаровательна.
У него не укладывается в голове, как Крылов мог ей это запретить.
И еще он не может поверить, что Крылов на суде будет так непреклонен. Крылов любит своих детей, и конечно, ее тоже любит. Он думает, все окончится миром.
Она стояла перед ним, поставив ногу на скамеечку, которая бог знает почему оказалась на льду. Стояла в такой весьма нескромной позе и не сводила с него глаз.
Нужно, чтобы князь твердо заявил, кому из них, по его мнению, следует оставить детей. Ей или Крылову? Матери или отцу?
— Матери, — сказал Репнин и сам поразился своему ответу.
— Какое благоволение, князь, какое благоволение! — воскликнула она вдруг по-русски, весело, с иронией произнося русские слова, по по лицу ее было видно, как сильно обрадовало ее то, что он сказал.
Она идет одеваться. Надо его отвезти домой. Он — один.
Репнин был сам не свой оттого, что оказался в Ричмонде, что с таким восхищением, словно зачарованный, смотрел, как она катается. Еще две минуты назад он был уверен, что не пойдет на суд, если даже его за это оштрафуют.
Беляев, Сорокин — средний класс, раздраженно бормотал он. И вместе с ними ему надо быть на суде, слушать, что Беляев был первым, Сорокин — вторым, а он, Репнин, третьим в ее программе. Самое безумное — он вообще не верил в то, что говорилось о Беляеве и Сорокине, но был убежден, что она положила глаз на него.
Репнин досадовал, что это катание на коньках было затеяно неспроста, оно демонстрировало ее силу, ее непреодолимое обаяние. Сейчас, сидя один на трибуне, он ощущал какое-то фантастическое плотское очарование этой женщины, летящей в прыжке. Что это? Звезды? Месяц? Игра со смертью? Пируэт за пируэтом, потом эта головокружительная парабола — лебедь, парящий на льду? Хотя один из двух живущих в нем демонов, Джим или Джон, уже шептал ему на ухо, что нет на свете ничего более отвратительного, смешного, глупого и жалкого, чем лебедь на льду.
Убегая переодеваться, она показала ему, словно напоследок, полуобнаженной ту часть своего красивого тела, которая особенно восхищает англичан на сцене у очаровательных артисток.
Теперь, когда окончились ее спирали, ее прыжки, Репнин, наконец, поднял голову. Кружение по льду было завершено. Она скрылась, ледяное поле опустело, и Репнин вдруг ощутил в себе какую-то странную перемену; внутри его стало тихо и пусто.
Мгновенно исчезла вся магия, все очарование и притягательность ее тела. Он словно пробудился из какого-то прекрасного сна.
Может быть, среди однообразных, комических перипетий его жизни снова явилась та прежняя балерина, которая некогда виделась в пене петергофских фонтанов? Которая сейчас перевоплотилась в лебедя на льду, увиденного им года три назад в театре, в Лондоне или много лет назад в Париже? Англичанка, бывшая мировая чемпионка фигурного катания, с которой он обменялся всего несколькими словами?