Сидя в одиночестве возле конюшен графини Пановой, в Доркинге, он часами предавался размышлениям. Спрашивал себя, куда заведет его эта жизнь. Не в Россию, это совершенно ясно. То, что он не захотел связаться с госпожой Крыловой, которая домогалась его еще в Корнуолле, объяснялось не только неловкостью, испытываемой женатым человеком перед женщиной, имеющей детей. Значительно важнее было то, что он считал подобную связь недостойной князя, офицера, да еще русского. Из Преображенского полка он выбыл совсем случайно, хотя Барлов сразу в него вступил. И снова он с удивлением констатировал, что он уже не в том возрасте, когда люди вступают в подобные связи. К тому же не покидало страшное ощущение быстрого старения. Он вспомнил, как в тот день, когда он вернулся из Корнуолла, на вокзале «Виктория» его хотели усадить в инвалидную коляску и таким образом препроводить до такси. Это расстроило его, но не только потому, что у него лопнуло сухожилие, что он с трудом мог передвигаться.
Он отказался тогда, потому что все это происходило на перроне, по которому быстро сновали мужчины и женщины, что рядом стояли новенькие экспрессы.
Они рядом с Надей хотели катить его на инвалидной коляске, как беспомощного старика? Теперь он все чаще вспоминал, что является русским офицером, и подтрунивал над Наполеоном, будто встретил и его в Корнуолле.
Оставшись один, без Нади, Репнин в первое мгновение облегченно вздохнул: он спас собственную жену от нищенского посоха в старости.
Однако через несколько дней, заметив, как домогается близости с ним жена доктора Крылова, а при этом имеет на него виды и изуродованная, но все еще привлекательная и порочная госпожа Петряева, да и та, совсем молоденькая соотечественница, вышедшая замуж за старика-шотландца, почувствовал сильное беспокойство. То, что после отъезда Нади он должен будет завести себе любовницу, Репнину и в голову не приходило. Сейчас сама мысль об этом его поразила.
Он вспомнил, как Надя, такая красивая, говорила перед своим отъездом, что их разлука кажется ей какой-то бессмыслицей. Что хорошего может из нее получиться? Разве в Нью-Йорке будет им лучше, чем в Лондоне? Марии Петровне удалось завести там небольшой бутик модных шляпок и бижутерии в холле роскошного отеля — но что это значит? Обеспечит хороший заработок? Беззаботную жизнь? Безбедную старость? Ерунда. Чепуха — произнесла она по-русски.
Допустим, она кое-что сможет заработать на куклах. На этих эскимосах и русских балеринах. На Петрушке Нижинского. Разве на это проживешь, разве не лучше было бы остаться в Лондоне? У них еще впереди несколько лет любви. До старости далеко. Он не старый. Она любит его. А когда придет старость, все изменится. Разве не лучше было бы остаться здесь, возле графини, которая так добра к ним? Со знаменитой балериной Карсавиной? С другими русскими в Лондоне. И с Комитетом, если нужно. Почему он так боится старости? Надо смириться с судьбой. Репнин на это молчал. Выслушивал ее слова молча, и тогда она тоже замолкала.
Перед отъездом из Лондона, установив связь с теткой и почувствовав в лице Марии Петровны, у которой она выросла, опору, Надя стала спокойной. Она все меньше понимала странное желание Репнина, упрямство в намерении отделаться от нее и остаться одному.
Один как перст.
Надя окончательно сдалась лишь тогда, когда почувствовала в его настойчивости что-то оскорбительное для себя. Благодаря своей необыкновенной воле, она, сорокатрехлетняя женщина, выглядела в Лондоне точно так же, как семь лет назад в Париже. Разве что в последнее время у нее случались короткие обмороки, на которые она просила не обращать внимания. Надя казалась лет на десять моложе, чем была. Он привык, что она подчинялась ему как старшему и более умному брату. В отъезде жены он видел ее спасение, а она накануне разлуки как-то вызывающе смеялась и вдруг вспомнила, что его дед, женившись вторично после шестидесяти лет, народил со своей молодой женой шестерых сыновей.
Когда впервые, в том домике у двух дубов, который они занимали в Милл-Хилле, он предложил ей покончить с собой, она оцепенела от изумления. Она была достаточно самоуверенна, чтобы не связать эту его идею с желанием избавиться от нее, порвать их брак, освободиться. Но про себя сразу же решила — ей действительно следует уехать. Ни отец, ни братья, даже в минуту самой ужасной нищеты, никогда бы ей такое не предложили. Тогда она впервые ощутила по отношению к мужу нечто похожее на презрение.