В один из последних дней Репнину позвонил Беляев и на правах старого знакомого причитал и изливал перед ним душу. Говорил, что Крылов явно действовал под влиянием сумасбродных рассуждений Репнина о Москве. Среди прочего, рассказал, что влип в историю и новый секретарь Комитета, его приятель Сорокин. Разве ему не известно, что вытворил Сорокин? Узнав, что Репнин прогнал свою жену в Америку, Сорокин и свою выгнал, а сам сбежал с дочкой госпожи Петерс в Ирландию. Собирается жениться на Пегги.
В Берлин его не отправили, но с английской летной формой пришлось распрощаться. Уехал в Ирландию, продолжает летать, но уже в гражданской авиации. Это все, что захотел сделать для него сэр Малькольм. И это тоже репнинские штучки, потому что Репнин — большевик.
Выругавшись, Беляев бросил трубку.
Теперь по вечерам, когда Репнин возвращался в свою новую маленькую квартирку, часто звонила графиня, чего прежде она никогда не делала, и всякий раз осведомлялась, был ли он в ее конюшнях в Доркинге? Видел ли лошадей? Звонила и госпожа Крылова из Корнуолла. А госпожа Фои как-то от имени Комитета предложила ему бесплатно отдохнуть этим летом на побережье. Он, говорит, остался один. Без жены.
Звонят Репнину и из Комитета неоднократно. Спрашивают, чему верить — уезжает ли он навсегда в Америку или, наоборот, остается в Лондоне? Предлагают помощь. Деньги или рекомендательное письмо в аналогичный Комитет в Нью-Йорке. Несправедливо, что дочь княжны Мирской вынуждена заниматься шитьем кукол. Только потому, что вышла за него замуж.
Как-то рано утром заявился к нему тренер графини Пановой и передал, что графинин «джип» ждет у дверей. Выйдя, Репнин увидел этого рыжего мужчину в галифе и черном полуцилиндре. Он, говорит, должен отвезти Репнина в Ньюмаркет, показать тамошние конюшни графини, хозяйских лошадей. Репнин молча садится рядом с ним в машину, до самого Ньюмаркета они не произносят ни слова.
У конюшен леди Лавинии Джонса встретила толпа конюхов и жокеев. С Репниным все были любезны. Однако начали улыбаться, когда он завел речь о скачках, и смущенно признались, что не могли бы выговорить его фамилию даже за пять фунтов.
В то утро Ньюмаркет был окутан туманом. Вдали скакали верхом несколько грумов, мальчиков, почти детей. Мистер Джонс показал Репнину кобыл, которых он готовил для скачек. Время до полудня прошло без каких-либо происшествий. Потом все обедали. По нескольким брошенным Джонсом словам, касающимся конюшен, лошадей и самой старой графини, Репнин догадался, что тренер в курсе всех ее дел. Вскользь Джонс упомянул и о русских рысаках, которых, мол, родственник графини, сэр Малькольм, вроде бы намеревается купить. После обеда Джонс отвез Репнина в Миклехем. Отсюда было рукой подать до виллы графини Пановой на склоне Бокс-Хилла. Окрестный пейзаж выглядел идиллически.
Дорога шла возле маленьких домиков, окруженных цветущими ладами, так что встречные автобусы словно выскакивали из зелени и снова ныряли в нее, так же как и местный поезд в Доркинг. Перед гостиницей, по соседству с которой он жил, стояло несколько столиков, где подавали пиво, а сама гостиница была похожа на дом сельского священника. Напротив, через дорогу возвышался большой каменный крест, дальше — кладбище и церковь. А мимо нее, в сторону холма, к вилле графини, тянулась дивная каштановая аллея.
Из домов и по дворам не слышно ни звука, разве что перекликнутся петухи да поквохчут куры. Мертвая тишина. Часы на церковной колокольне стоят.
Эта маленькая гостиница по сути дела ничем не напоминала гостиницу и окружена была цветущим фруктовым садом, как и соседние дома, в одном из которых поселился Репнин. Его комната на втором этаже была чистой и уютной, ее маленькие окошки выходили на дорогу, ведущую в Доркинг. По стенам висели картины, изображающие скаковых лошадей и конные состязания.
На столе, в вазе, — огромный букет цветов.
На тумбочке у постели кто-то, вероятно, Мэри, забыл клубок шерстяных ниток с воткнутыми в него длинными спицами. Репнин сказал Джонсу, что местечко очаровательно и дом очень опрятен.
Он думает (I think), что спать сможет спокойно. У самых дверей дома — остановка автобуса в Кингстон и Лондон.
Проведя в своем новом жилище, в этой деревеньке под Лондоном неделю-две, Репнин пришел к выводу, что, наконец, спасен, что хорошо устроился и обрел покой. Окрестные перелески, цветущие каштаны, деревенская тишина по ночам, весна, звезды на чистом небе действовали на него усыпляюще. Он превратился в конюха, но при этом остался князем. Каждое утро он на автобусе, останавливающемся у самого входа, отправлялся в Доркинг, к мистеру Джонсу, а вечером возвращался обратно и ужинал на воздухе перед гостиницей, куда стекались жители ближайших домов посидеть за кружкой пива. Люди рассаживались на деревянных скамьях или прямо на траве. Постепенно у мужчин начинали блестеть глаза. Потом один за другим они уходили. Предварительно, под общий смех, завернув в сортир. А после и окончательно расходились, громко желая оставшимся «спокойной ночи», good night. Затем по радио исполнялся английский гимн, и все замолкало. Вокруг, уже роняя цвет, белели цветущие яблони. Репнин получил свое первое жалованье в Доркинге и каждое утро ездил с Джонсоном в конюшни. Но по сути дела он еще и не работал. Как неприкаянный по целым дням ходил за тренером, которому вообще нечего было ему поручить. Князь превратился в конюха, а сам себе казался человеком полностью пропащим — живым трупом. И в то же время униженным себя не чувствовал. Такая жизнь ему нравилась, он словно бы отдыхал летом в деревне, в своем Набережном.