Меж тем ни для кого ничего не значило не только имя какой-то женщины, но и сама женщина, которая после двадцати шести лет жизни с ним незаметно уехала из Лондона. Исчезла так быстро, словно ее никогда здесь и не было. Ничего не значила не только она, но и безмолвные монументы, которые якобы хранили память о выдающихся, незабываемых мировых событиях — они тоже были никому не известны. Никто не останавливался возле них, никто, даже походя, на них не взглядывал. Подобно ему самому, люди просто шли по набережной Темзы. Мимо египетского сфинкса, над рекой, мимо орла на стеле памятника погибшим во время войны английским летчикам. Все это безмолвно мелькало перед Репниным; все это было прошлое. Разница состояла лишь в том, что эти памятники можно было при желании увидеть тут, рядом, а его жены здесь не было совсем.
Когда какой-то буксир с раскрашенной трубой, из которой также не подымался дымок, прошлепал по реке, волоча две огромные порожние баржи и взбудоражив волнами и пеной Темзу, Репнину стало смешно. Смешным показался и мост Тауэра, знакомый с детства по открыткам, которые отец привозил из Лондона. Две огромные башни, две огромные высокие башни возвышались над рекой, а на них, кроме самого моста, были подвешены на цепях и два подъезда к замку. Средняя часть разведенного сейчас моста была высоко поднята, так что под ней свободно мог пройти довольно большой пароход. А над всем этим вершины башен были соединены пешеходным мостиком, похожим на гирлянду, на бессмысленные украшения, развешанные ради кого-то, кто там, на высоте пойдет. Куда? А никуда. Разве мог не вызвать удивления этот мостик, перекинутый над тяжеловесным сооружением, над грудами железа, кирпичными складами, буксирами, подъемными кранами, судами, эта, связывающая два берега ниточка, предназначенная для какого-то одинокого прохожего, которому в кои-то веки раз она может понадобиться?
Именно это в замысле строителей показалось Репнину самым странным, самым безумным и самым прекрасным. Сделанным именно для того, чтобы было на что взглянуть и, взглянув, спросить: а это еще зачем? Но чтобы видел и спрашивал об этом только Лондон и не видел тот, кто из Лондона уехал.
Будто все еще собирая книги для магазина, который он бросил, Репнин снова, как во сне, брел по городу, шел той же дорогой к собору святого Павла, уже видневшемуся слева сквозь беспорядочное нагромождение зданий, больших и маленьких крыш, нависших над изломами улиц. Он сам и все, что его окружало, — живое, естественное, необходимое, даже уличное движение, казалось ему безжизненным и немым, как то, что он видел на реке и за рекой. Все словно замерло. Он присел на скамейку, на набережной передохнуть и решить, куда пойти ужинать. Рядом мусорщик подметал дорожку. Его тачка на одном маленьком колесе стояла, прислоненная к скамейке. Человек собирал мусор возле скамейки и накалывал на палку валявшиеся в траве бумажки.
Он вежливо попросил Репнина приподнять ногу или, еще лучше, на минутку встать. Извинился. Репнин ему мешает. Только на одну-две минутки. А какой отличный денек. Солнце еще светит вовсю.
Репнин сказал: ничего страшного. Он присел ненадолго, ему уже пора, поднялся и пошел прочь. Через несколько шагов, на углу улицы, в которую собирался свернуть, увидел чистильщика обуви. Тот сидел на низенькой скамеечке, и казалось, у него были отняты обе ноги. Но заметив оторопевшего Репнина, он встал на колени и услужливо приготовил щетки.
Произошло явное недоразумение.
Задумавшись, Репнин остановился на углу вовсе не для того, чтобы почистить туфли — просто не мог решить, куда дальше направиться — направо или налево. Он помнил, что и на той и на другой улице имелось несколько маленьких дешевых ресторанов, где обедает мелкий люд — разносчики и продавщицы из окрестных магазинов. Вопреки своему намерению, он подошел к чистильщику, поставил ногу на его ящичек и замер в этой монументальной позе. Чистильщик был маленьким, толстеньким человечком в черном пиджаке с чужого плеча. Руки у него оказались неожиданно белыми, но кожа на пальцах растрескалась, и ногти были совсем черные. Некоторое время он рассматривал расставленные в ящике под ногой Репнина круглые коробочки с черной ваксой так внимательно, словно выбирал среди них наилучшую. На мгновение его рука застыла в воздухе, а затем извлекла одну из коробочек. Потом, через некоторое время он поставил эту коробочку на место и взял другую. Он делал свое дело, точно артист в театре.
Молча.