Выиграет столько, что можно будет хоть на время обо всем позабыть и пожить беззаботно.
В день королевских скачек в Эскоте он проснулся рано с твердой уверенностью играть на все, что было припасено и что он в последнее время выиграл. А там будь что будет. Дома на всякий случай оставил две-три сотни фунтов. Он, как некий Наполеон, был абсолютно уверен, что одержит победу над преследовавшими его неудачами и нищетой.
Выйдя из дому, и вплоть до самого Эскота, он был весел. Необычно, невероятно весел. Нужно иметь волю к победе! У русских есть воля!
Прибыв в Эскот, Репнин долго ходил вдоль барьера, хотя коня, на которого решил поставить все свои деньги, выбрал почти сразу. Жеребец явно не был признанным фаворитом. Это был высокий, резвый вороной конь, которого знатоки рассчитывали увидеть третьим или четвертым. Однако Репнин с первого же взгляда понял, что будет ставить именно на этого жеребца. Пока он стоял в очереди у кассы, что-то внутри будто удерживало его от этого шага, будто шептало, что не следует делать глупости, нельзя бросать на карту все, что имеешь. Разве не безумие просадить на скачках все свои деньги? Казалось, даже Барлов сейчас смеется над ним: «Храбро, вперед! Все или ничего, князь!» Но он уже решил поставить все, что имел.
Однако пока приближалась его очередь, какой-то внутренний голос шептал ему, что нельзя поступать так опрометчиво. Даже выигрыша со ста фунтов было бы вполне достаточно. Продвигаясь вперед сквозь густую толпу людей, он, насупившись, искал глазами телеграф. Ему хотелось сразу после выигрыша отправить веселую телеграмму Наде, прямо в Америку.
А в ушах, словно назойливый шмель, что-то жужжало и твердило ему, что он не в России, не в Петербурге, что он уже немолод, не состоит офицером в штабе Сазонова, а на трибуне здесь, подле него, нет отца, беседующего с Бенкендорфом, что он обычная голь перекатная, никто и ничто в Лондоне, человек, у которого один единственный приличный костюм в стиле Эдуарда VII. Что скоро его уволят. Это абсолютно ясно. Джонс старухе нужней, и она прекрасно помнит, что он ей тогда наплел. А меж тем вороной жеребец гарцевал перед ним. В газетах его не упоминали в числе фаворитов. Репнин чувствовал, что этот жеребец победит и надо поставить на него. Все что есть.
Его новый костюм был уже несколько помят, и вдруг он почему-то вспомнил, в каком костюме отправился в Лондон более тридцати лет назад, еще при Сазонове.
Сейчас на голове у него была шапчонка, какие англичане надевают, лишь отправляясь за город, а в Лондоне носят только рабочие. Да и то поновей. Вокруг, у барьера толпились люди. И тут его, наконец, осенило: в этом море роскошно одетых дам, среди цилиндров цвета голубиного крыла, он выглядит жалким подавальщиком клэбов на площадке для гольфа в каком-нибудь лондонском предместье.
Проследовала королевская семья, которую он даже не приметил: королева, принцесса и две герцогини. Народ устремился следом, чтобы их поближе рассмотреть.
Репнин не обратил внимания, что в толчее за ним по пятам следуют двое мужчин. Он подошел к кассе.
Чем ближе он подходил к ней, тем сильней и настойчивей тот же внутренний голос убеждал его — он не смеет рисковать, не смеет, будто авантюрист, ставить на карту такие деньги. Если после стольких лет он снова решил играть, он должен ставить только на фаворитов, которые названы в газетах. Это надежней. В Эскоте фаворитов знают хорошо. Неожиданности почти исключены.
Чем ближе подходил Репнин к кассе, тем меньше думал о вороном жеребце, который запал ему в душу с первого же взгляда, и вот он наконец решил, что должен играть наверняка. Надо поставить на двух фаворитов, и для большей уверенности — не на победу, а на призовые места. Он вздрогнул.
Бенкендорф уже давно не был послом в Лондоне, и сам он оказался сейчас в Лондоне без отца и без Сазонова. Все это прекрасно, но деньга и в прежние времена шла к нему нечасто. Он остановился у кассы и поставил все деньги на призовые места двух фаворитов.
Через полчаса, когда он снова стоял на трибуне, наступил конец. Первым пришел вороной жеребец.
Репнин потерял все, что принес с собой. Из трусости. Вдруг обессилев, он долго не двигался с места, пережидая, чтобы рассеялась толпа и можно было поехать домой. Дошел до автобусной остановки. Стоял, прислонясь к уличному фонарю, который еще не горел. Он чувствовал чудовищную несправедливость, и с его лица не сходила обычная ироническая ухмылка. Он так много потерял! Долго не мог решиться поехать в деревушку, носившую такое странное название.
После королевских скачек в Эскоте автобусы были переполнены. Толпы рассеивались, и люди возвращались в Лондон в течение нескольких часов. В зелени лесов ползли вереницы машин, словно гусеницы. Огромные и нескончаемые. Репнин возвращался окольным путем в море автомобилей, везущих расфуфыренных женщин и господ в высоких, жестких цилиндрах цвета голубиного крыла.