В двух шагах отсюда располагалось издательство, где совсем недавно Репнин получал книги.
Ему вспомнился чемодан.
Между тем дворик, в котором он очутился, представлял собою идиллический уголок старого Лондона. Вдоль устланной плиткой дорожки стояли пустые мусорные урны, явно никем не употреблявшиеся. Они были чистыми и сверкали словно серебряные. Деревянные балконы обвивали гирлянды цветов, как два века назад. Посреди двора из каменного фонтана журча струилась вода.
В вестибюле на прикрепленной к стене табличке он прочитал фамилии арендаторов. Несколько издателей, два адвоката и сэр Малькольм. Названный редактором какого-то шотландского журнала, издаваемого обществом охотников.
Репнин не знал, что Парк, кроме этой, имеет еще две конторы, но в другом, более аристократическом районе Лондона, где целая улица состоит из прекрасных особняков, имеющих форму полумесяца. Crescent. Поднявшись на второй этаж, он через двустворчатые двери вошел в приемную канцелярии Парка, где сразу же ему сообщили — его ждут. В первой комнате он увидел двух молодых служащих. Из второй доносился ритмичный стук пишущих машинок. Секретарши сэра Малькольма были тоже молодыми и хорошенькими. Проводив его к Парку, обе мгновенно исчезли. В окно был виден собор святого Павла. А когда Парк предложил ему сесть в огромное кожаное кресло, Репнин, оглядевшись, заметил, что стены увешаны фотографиями беговых коней и рысаков.
Сел и сэр Малькольм.
Взглянув в окно, Репнин понял, что находится где-то неподалеку от того перекрестка, куда еще недавно сносил книги для магазина, который покинул. В Лондоне каждое происходящее с ним событие является неким продолжением предыдущего, и сам он, казалось, существует только для того, чтобы все время что-то продолжать. Сэр Малькольм убрал со стола бумаги, но не закурил и не предложил закурить Репнину. С тех пор, как Репнин его видел последний раз, сэр Малькольм сильно изменился. Прошло слишком мало времени, чтобы так постареть. Он очень сдал после Корнуолла. Стиль его одежды был прежний, но в лице появилось что-то новое. Он выглядел очень усталым. Он был такой же длинноногий, на нем были те же знакомые брюки и клетчатая рубашка, но он сутулился, чего прежде никогда себе не позволял. Щеки отвисли и приобрели цвет мяса убитого оленя. При разговоре рот его оставался полуоткрытым. В этом лице ничто не напоминало сейчас вырезанный из дерева символ Солнца, его скорее можно было бы сравнить со слепком полной Луны, когда ее начинают застилать облака. Парк уставился на Репнина своими огромными, белесыми глазами. Смотрел холодно.
Потянулся рукой за лежащей в пепельнице пустой трубкой, однако не закурил. Его родственница, сказал, отказывается от ввоза скакунов из России. А он сам — нет. Дело в том, что он намерен осуществить свою давнишнюю мечту. Он полагает (I think), что Репнин мог бы в этом помочь. Репнин ему понадобится, когда кони будут доставлены в Англию. Эти кони произведут фурор. Речь идет не только о барыше, цели скорее чисто спортивные. Дело в том, что русские скакуны внесут нечто совсем новое в организацию скачек. И в Англии, и в Шотландии. Ничего подобного не знали ни Ньюмаркет, ни Эскот и ни Эпсом. Что об этом думает Репнин? Он давал уроки верховой езды в Милл-Хилле.
Глядя на Парка, Репнин вдруг увидел перед собой портрет изображенного в красном мундире славного губернатора Гибралтара, который не сдался врагам, защищая крепость. Репнина он удивил. Удивил в полном смысле этого слова. Почему он так увлечен тем, что сейчас сказал? Этим приобретением русских жеребцов?
И все-таки у него отлегло от сердца. Репнин даже повеселел — Парк не расспрашивал ни о своей, ни о его жене и не докучал ему, как это обычно делали другие, назойливыми предложениями выпить или закурить, хотя Репнин постоянно всем твердил, что не курит. Беседовать с величественным шотландцем было скучно, но Репнин отвечал ему очень учтиво. Сказал, что сомневается, насколько удачно избрана его кандидатура для подобной работы. Никогда прежде ни о чем таком он не думал. И не уверен, сможет ли сказать по этому поводу что-либо заслуживающее внимания.