— Италия не ловится сегодня, Надя, — сказал он тихо жене. — А когда я слышу, как эти комедианты держат речи, обращаясь к человечеству через эфир, меня так и подмывает треснуть этот старый ящик о землю. Слышите, как они квохчут, заливаются и мяукают?
Передача о сессии Организации Объединенных Наций продолжалась. Она заговорила ласково и мягко, видимо, желая утешить его:
— Любовь, Ники, должно быть, только в молодости бывает веселой, как испанские танцы. Помните, какие мы были сумасшедшие и легкомысленные в Монте-Карло? Это была молодость. Когда у женщины нет детей и молодость проходит, к ее любви примешиваются и сестринские, и материнские чувства. Сейчас я живу только для вас. Кроме вас, меня ничто не занимает в этом мире. Я не могу смотреть, как ты мучаешься. Ты помнишь, с каким воодушевлением мы приехали в Лондон? Когда Лондон был охвачен пожарами. Тогда мы не могли себе вообразить, какие гнусности нас здесь ожидают! Хорошо, что мы не можем предвидеть будущее. Я бы просто лишилась рассудка, если бы могла все знать заранее. Эту нужду, самоубийства, унижения, всю эту безысходность. Я молчу, но все вижу, как и вы, а может быть, еще больше. Прошу вас, Ники, найдите Италию. В газетах писали об открытии сезона в Ла Скала.
Муж снова начинает искать итальянскую станцию, но не находит. Так хочется услышать Милан! Все было бы опять хорошо: они бы заснули с улыбкой на губах, как тогда, когда они из Праги переселились в Италию. Переезд с севера на юг — это великое событие в человеческой жизни. Огромные армии, спускавшиеся с Альп и видевшие перед собой Италию, издавали торжествующий клич. От века так было. Раньше он думал, что это выдумки тех, кто пишет романы. Писатели всегда преувеличивают. Только теперь понял, как они правы. Но для нас поздно трогаться в Италию, Шоша. В Лондоне по сей день живет несколько сотен русских. Как они живут? — не знаю. Получают какие-то деньги. Думаю, это грязные деньги. Голодный человек становится похожим на собаку. Рычит, когда у него отбирают кость. Я так не могу. Это невозможно для Репниных. Мы тонем. Не знаю, как быть. Нас уже сейчас стараются обойти стороной, будто падаль, которая валяется на обочине. Никто нам не пишет. Даже не знают, где мы живем. В нашем положении любить Ла Скала — смешно. Помните, я вам когда-то доказывал, как глупо любить итальянскую оперу? Но все же выполнил ваше желание. Мы пошли в Ла Скала, когда были в Милане. Курагин достал нам билеты. Я был потрясен. Какое это было прекрасное пение! Совершенно неожиданно! Словно я вернулся в Италию в то давнее время, когда путешествовал со своим отцом, больше двадцати лет назад. Все пело. Пела сама Опера. Пели стены, Верди, и теноры, и баритоны, и сопрано. После кошмарного нордийского вокала, после всех этих финских валькирий, которых мы слышали с отцом, после здешних стерильных певичек с их писком и визгом, как было бы замечательно еще раз услышать чудесный, нежный голос итальянки. Говорят: Верди? Смешно. Банально! Пусть так, но ведь это наша молодость, это так дивно, чисто, безоблачно, блестяще. Водопады! Фонтаны! Это был плач по нашему прошлому, по молодости, по любви. Италия. Солнце. Не могу я найти Милан.
Его жена на это тихо смеется и, сняв его руку с приемника, в темноте, сама начинает искать Италию. Но тут же раздаются ее сдавленные рыдания.
Муж склоняется над ней, кажется, он тоже заплачет сейчас, и шепчет:
— Не надо плакать, моя девочка. Говорят, в Лондоне по сей день существует список, составленный Сазоновым. Мы стоим в этом списке. По этому списку будут оказывать помощь русским. Не плачь. Я завтра же отправлюсь к Голицыну. Пойду к майору. Потребую работу, хотя бы и физическую — все равно. Какую угодно. Только, пожалуйста, не плачь. Я не могу слышать, как ты плачешь.
В трансляцию ворвался голос госпожи Roosewelt. Она вещала о личных правах человека, о праве на заработок, о свободе печати и партий. При упоминании о праве на заработок Репнин со всей силы хлопнул рукой по приемнику, и тут каким-то чудом прорезался голос Милана. Передача из Италии была посвящена открытию Ла Скала. И словно бы это был знак спасения, надежды, счастья. Он обхватил руками голову жены и стал гладить ее волосы.
Никогда не следует отчаиваться, — шепчет он ей. Его отец никогда не впадал в отчаяние. Ни в русско-японскую, ни в первую мировую войну. Куда-нибудь он все-таки устроится. Они ни в чем не виноваты. Только чтобы ни у кого не просить, не унижаться и не слушать их вранье — больше им ничего не надо. Англичане так и ждут, чтобы они продали последние драгоценности. Банковские вклады в Англии — это святыня, тайна, но не в том случае, когда дело касается иностранца. Они ждали, пока мы докатимся до полной нищеты. Должны же они теперь дать нам работу — хотя бы портье, почтальона, конюха на колониальном конном заводе? Завтра утром он снова пойдет просить в русскую царскую организацию.