Он твердо решил не поступать на корабль.
Он солдат, и не пригоден для чего бы то ни было другого.
Шотландец смотрел на него холодно и спокойно, но молчал. В конце концов улыбнулся. Встряхнул своей лохматой головой и отвернулся от Репнина.
Тихо проговорил. Ну что ж, ладно. Он тоже солдат и может его понять. И все же просит еще раз спокойно поразмыслить об этом предложении дома. Он хотел помочь ему, поддержать его в тяжкой эмигрантской жизни. Обещал это и своей жене, русской по происхождению.
Репнин залился краской.
Пусть еще раз подумает. Парк завтра снова уезжает в Париж. Должен сказать, что это последний случай, когда он вмешивается в чужие личные дела, которые его не касаются. В дальнейшем он намерен порвать связи и с Комитетом. И с генералом Петерсом. Это последнее, что он пытается сделать для Репнина. Пусть еще раз обо всем поразмыслит дома и, если передумает, сообщит ему.
ПАНЕГИРИК ВО ИМЯ РОССИЙСКОГО ВОИНСТВА
В Англии август — разгар лета. Лондон — пуст, все — на отдыхе. Жизнь оставшихся в городе течет спокойно — на улицах, в парках, в прохладе кинотеатров, в пивных за кружкой пива. Даже автобусы движутся не спеша, спокойно. Спешат лишь поезда метро.
Репнин окончательно решил в октябре покончить со всем и с собой тоже. Самоубийство. Какой смысл дальше жить? Он, как и обещал, хотел лишь увериться в том, что Надя окончательно устроилась у тетки, что она спасена и ей не грозит участь нищенки в Лондоне.
Как только он во всем этом убедится — он уйдет. Иного выхода нет.
Конечно, можно было бы и дальше искать работу, унижаться, поступить, например, ночным сторожем на какой-нибудь склад, уборщиком в зеленную лавчонку или таскать грузы на рынке — и, пожалуй, все. Протянуть год-другой. Но так и не обрести покоя. Ни в каморке на чердаке, ни в лачуге за городом, среди мусорщиков. Даже там. Даже так. Сорокин и Беляев найдут способ его разыскать везде и отнимут у него даже это. Не оставят его в покое. Конечно, все могло бы измениться в его жизни, согни он голову перед Комитетом. Стань он для англичан, как они это называют, полезным (useful).
А иначе какой же смысл жить и каждый день думать об одном и том же? Сейчас, оставшись один, он все чаще терзал себя вопросом: зачем жить? Случалось, целые дни проводил на скамейке в той части Гайд-парка, которую называют кенсингтонской. Сидел в аллее, напротив ипподрома. Сюда ежедневно стекались любители верховой езды. Главным образом девушки, скачущие в мужских седлах, которые преодолевали расставленные на стадионе препятствия, как настоящие жокеи. Бывали здесь и состязания.
Репнин сидел, не сводя глаз с окруженных садами особняков по ту сторону ипподрома. Это были иностранные посольства. Иногда он подходил к ним с другой стороны парка по аллее вековых деревьев, движение транспорта в которой было запрещено и которую с двух сторон охраняли полные собственного достоинства великаны — в огромных шапках и в одежде стражников викторианской эпохи. Вдоль аллеи располагались посольства, начиная от Советского и кончая Израильским. Пешеходам проход не возбранялся.
Репнин в любое время мог войти в Русское посольство. Мог, как русский эмигрант, заявить о своем желании вернуться в Россию. Служащие посольств во время обеденного перерыва обычно выходили в парк, на лужайку и, усевшись в плетеных креслах, наблюдали за ипподромом и всадниками, перелетающими преграды. Репнин теперь часто ловил себя на мысли: надо бы туда пойти!
Да, да, он, может, и пошел бы, если б не Надя, которую только что вырвал из Лондона и отправил к тетке. К тому же после подачи заявления в Советское посольство, ему пришлось бы очень долго ждать разрешения вернуться в Россию. А Беляев и Сорокин, то есть Комитет, в это время нашли бы случай выставить его перед русскими за английского шпиона, точно так же, как уже не раз доносили англичанам на других, выдавая их за русских шпионов. Эта комедия, эта трагикомедия была всем известна и за многие годы уже вошла в обычай, а тем не менее по-прежнему срабатывала.
Репнин был готов и на это, но Надя?
Сибирь?
Ведь случись с ним такое, жена примчалась бы туда, чтобы разделить его судьбу, подобно тем русским женщинам, которые следовали за мужьями в Сибирь в царское время. А ей могли просто не разрешить это сделать.
Нет, на такой шаг он не готов. И его размышления в парке, пока он сидел, глядя на наездников и наездниц, преодолевающих преграды, завершались тем, что он подымался со своей скамьи и медленно, понурясь, плелся к себе домой.