В последующие дни у Репнина вызревает твердое решение покончить с собой до октября. Он начал готовиться к этому. Ездил за город, посещал лондонские предместья, размышляя о том, что намеревался сделать. Возвращался в дом Ордынского только к полуночи. Телефон целыми днями безуспешно трезвонил в этом доме. Он накрыл его так, что звук почти не был слышен. Звонки его даже не будили.
Остановка зеленых автобусов, которые возят лондонцев в зеленую сень пригородов, находилась поблизости. Репнин садился в первый подошедший автобус. И хотя целый день в его мозгу Джим и Джон вели диалог о смерти, ему это вовсе не мешало наслаждаться природой, последними днями уходящего лета и тенистыми рощами вокруг. Оставшиеся ему дни он жил так, словно не провел в Лондоне долгие годы жизни. Разглядывал все с интересом, будто присматривает себе жилище, в котором отныне будет жить вечно. Жалости к себе он не испытывал. Ему было абсолютно ясно, что судьба его не изменится, что бы он ни решил. Поездка в Америку, за океан — зачем, на что там жить? В пятьдесят четыре года сесть на шею жене и ее тетке, разве это не позорно, не унизительно? К чему тянуть еще какой-нибудь год-два?
Куда лучше: Soldats droit au cœur!
Всего одна минута. Нужно лишь выпрямиться и стрелять спокойно, как это делают артисты на сцене. Даже если продолжить борьбу за жизнь, снова искать работу, какую-нибудь службу, жизнь его все равно не изменится, и это совершенно ясно, а старость уже рядом, за углом. Помочь мог бы лишь Комитет. А это зависимость от Сорокина. И от огромного шотландца, владеющего плантациями на острове Цейлон.
Но что было хуже всего, что представляло нечто новое в его жизни, это то безразличие, с которым он подготовлял свой конец. Будто речь шла о некой комедии. А все началось с книги, полученной от графа Андрея, о которой Покровский сказал: Санкт-Петербург, князь? — Северная Венеция! Прекраснейший город в мире!
Фотографии, которые он рассматривал в той книге каждый вечер, в постели, перед сном, возникали потом в сновидениях. Он ходил по Невскому проспекту в каком-то помешательстве. И тщетно старался отделаться днем от книги, фотографий и своих видений. — Каждый вечер он снова брал ее в руки.
Наступил конец лета, даже уже бабьего лета, которое в Лондоне называют «индийским». В тот год сентябрь был озарен чистым небесным светом. Солнце не припекало, но светило целый день. Повсюду виднелась желтая трава, хотя обычно весь год она оставалась зеленой. Каштаны роняли плоды. Отправляясь куда попало на автобусе, Репнин, случалось, оказывался там, где уже побывал. Это ему даже нравилось.
Встречи с леди Парк, на отца которой шотландец «так тратился», Репнин прекратил.
В автобусах он всегда норовил сесть позади водителя. Он наблюдал за движением рук на баранке и ног на тормозах. Водители зеленых автобусов были неразговорчивы. Открывали дверь выходящим любезно. Когда какая-нибудь пожилая или грузная особа с трудом спускалась со ступеньки, дверь оставалась открытой до тех пор, пока она не выгрузится. Когда входили дети, дверь открывалась и закрывалась за ними как бы шутя. Дети стучали водителю в окно. Репнину казалось, что они играют с ним. Он подумал — неплохо было бы работать водителем в Лондоне. Его выезды на природу, лишенные на первый взгляд всякого смысла, приобрели некое глубокое значение. Жизнь вообще представлялась ему бессмысленной, ее единственный смысл составляли такие вот часы отдыха. В Репнине вдруг проснулось какое-то невероятное желание жить. Неожиданные и маленькие открытия во время этих его прогулок очень нравились ему и тоже, казалось, приобрели некий глубокий смысл. Он здесь никого не знал, и сам, естественно, был никому не знаком, но встречные мужчины и женщины становились для него такими близкими, словно были его соотечественниками. А если бы он родился в этих краях, его дни текли бы так же спокойно, не было бы ни нужды, ни одиночества, ни всей этой путаной и безалаберной жизни. Он бы состарился и встретил смерть, как встречают ее птицы, старики и старушки и все те мужчины и женщины, которые ездят с ним вместе в зеленых автобусах. Как должны встречать люди. Человеческие жизни вокруг него, в этом мире, были очень похожи, были почти одинаковые у всех родившихся здесь, но он родился далеко отсюда, и его жизнь оказалась совсем иной.
На конечной остановке Репнин наблюдал, как одни пассажиры покидают автобус, другие — входят в него, как незнакомые здороваются при входе друг с другом, а знакомые обмениваются двумя-тремя фразами, и ему казалось, что так будет вечно. А Репнину не с кем было перекинуться словечком, да и охоты он не имел. И даже если, случалось, кто-нибудь любезно обращался к Репнину с вопросом, человек тут же осекался и умолкал, поняв, что перед ним иностранец. Русский.