Где они? Куда лежит их путь? Куда он увлекает за собой эту женщину, последовавшую за ним столь юным существом? Неужели суждено ей стать побирушкой в Лондоне? И разве может он подсунуть ей свой труп, чтобы и она покончила с собой? Нет, это невозможно, он должен во что бы то ни стало избавить ее от всего этого. Спасти. Она была так предана ему. Никто не имеет права тащить с собой в могилу другое существо.
Все же ему удалось зажечь на кухне газ, чтобы растопить немного снега в чайнике. Вода вскипела. Котенок крутится у него под ногами, наслаждается теплом голубого разгорающегося пламени. И, свернувшись клубком, засыпает. Полная тишина. Угомонились и соседские собаки. Снаружи ледяная ночь, и не вполне понятно, вчерашний ли это день или полночь уже миновала и им предстоит еще один день безумной тысячи и одной ночи.
Захватив с собой полный чайник, чашки и хлеб, он стал подниматься по лестнице, стараясь ногой придержать котенка и рискуя упасть. Котенок мяукал — тихо, жалобно. Зеленые глаза голодного животного — мышей котенок ловить не желал — светились в темноте, как летом светлячки. Перед дверью, ведущей в спальню, он особенно настойчиво отодвигает котенка ногой, стараясь не пустить его внутрь. Хотелось в покое попить чая с хлебом, намазанным тонким слоем маргарина. Но котенок так отчаянно мяукал, что пришлось его впустить.
— Человек верен идее, собака — человеку, а кошка — дому, — иронично бросает Репнин.
Жена замечает: доктор был прав. От горячего чая у нее сейчас же заныли зубы. Так больно! Еще немного, и она останется без зубов. И будет страшная, как ведьма.
Муж смеется в ответ: до этого ей еще надо подождать этак лет с тридцать. Но вообще-то прав был Толстой, утверждая, что все прекрасно. Она для него сейчас такая же красивая, какой была в семнадцать лет в Керчи. Вы ничуть не изменились. Я и на смертном одре буду видеть вас такой же. Любовь не меняется. Как и лицо любимой. Зубы не играют никакой роли. В Лондоне у всех фальшивые зубы, будут они и у них. Верлен замечал лишь богатство англичан. Он — зубы.
Жена сердится. Но что сердиться, если он нарочно избрал для себя роль ее придворного шута, чтобы развеселить ее, отвлечь от мрачных мыслей, чтобы она забыла, где они и куда идут в этой бесконечной ночи. Скорее всего они идут ко дну. Бушует шторм, палуба накренилась, он едва удерживается на ней со своим ребенком на руках. Они тонут. Смотреть на это тяжело.
Его жену ужасно раздражает, когда он называет ее ребенком.
Не желает она больше слушать всякие глупости — и взяв к себе в постель приемник, она пытается отыскать Милан — передачу из Ла Скала. В эту ночь ей повезло: Италия сразу же нашлась. Из приемника льется чарующий голос, его поддерживает мощный хор, в этой далекой от Италии комнате наступает тишина, и тишину эту заполняет музыка, долетающая к ним из Милана. И чудится, будто ангельское пение доносится с неба в этой лондонской зимней ночи.
Посмертное возвращение Репниных в Италию, замечает Надя.
Муж перехватывает у нее из рук хозяйский радиоприемник, стискивает его, словно в объятиях, судорожно пытаясь удержать волну. В полумраке впивается глазами в шкалу радиоприемника, как в градусник, измеряющий температуру больного. И начинает, сам того не замечая, — к неудовольствию жены — напевать оперную арию. Измученных голодом, нуждой, заботами, музыка, казалось, и правда уносила их снова в тот край, где они были счастливы. Больше уж им не вернуться туда, они это знают, но память не может позабыть тех мест, где им было так хорошо. Затаив дыхание, слушают они далекое пение. Когда же опера «Отелло» в Ла Скала подходит к концу, муж спрашивает жену, не хочет ли она еще раз поужинать с ним в каком-нибудь миланском ресторане? Выбор за ней: «Cova?» «Biffi?» Жену его тоже увлекает эта сумасбродная мысль, и она соглашается: «Biffi». Муж подает ей меню. (Нашарив рукой в темноте, поднимает с пола брошенную газету и спрашивает, что она хочет заказать.) Ветчина, инжир, индейка? Filetto di tacchino? На десерт мороженое? Какое вино они будут пить?