— Девочка моя, ну разрешите мне хоть ненадолго почувствовать себя кем-нибудь другим, тем, кто бы мог избавить вас от неминуемо приближающегося конца. Все же какое чудо эта трансляция радиосигналов (когда-то я это изучал), эти волны звуков, перелетающие к нам через реки и горы, через воздушные пространства. Радиоприемник — последнее развлечение, которое нам осталось. Забудьте обо всем, что с нами случилось. Я буду терпеливо сносить все до последнего вздоха. Буду думать о людях. О нас, о Новикове, и его уходе в небытие. О Робеспьере — он умирал, часами неподвижно лежа на диване, хватая воздух ртом. О чем он размышлял? Я не знаю больше, что мне делать в Лондоне! Почему у меня нет возможности обеспечить себя хотя бы настолько, чтобы не очутиться со своей женой, которая значительно моложе меня, на улице с протянутой рукой? Я хочу работать. И не могу понять, почему мне этого не разрешают. В Праге я служил чертежником в министерстве. У нас был маленький домик. Как это было дивно, когда в Праге цвели фруктовые деревья! Ведь нам ничего особенного не надо, всего только тишины и покоя. Я никогда не забывал Россию. Когда мы продали последние драгоценности, я не чувствовал страха. Мы безбедно прожили на них три года. Я не стеснялся своей роли, когда играл на скрипке в ночном баре в Португалии. Мы не голодали. Жизнь там бедная, но люди сердечные. Впервые в Лондоне меня сдавило железным обручем и не отпускает. Кажется, больше нет сил. Самое плохое — постоянно чувствовать отвращение ко всему. Никогда не думал, что есть на свете такой огромный старый город, где с тобой так приветливо здороваются, но все это сплошное лицемерие.
— Обещайте мне, Ники, — тихим сонным голосом говорит ему жена, — что вы сходите еще раз в Министерство труда, к этому майору. — И потом продолжает невесело: — Если бы у меня был ребенок, я бы согласилась уехать в Америку. Я бы всем пожертвовала ради вашего ребенка и рассказывала бы ему о его отце. Поверьте, никому другому, после вас, я бы не могла принадлежать. Нет, это невозможно после того счастья, которое длилось столько лет! Я бы жила воспоминаниями до самой смерти. И тихо отошла бы к своему отцу. Если бы вы остались одни, вы бы легче устроились на работу, уехали бы в какую-нибудь колонию, вам ведь обещали дать место в колонии. Со мной все гораздо сложнее. У меня одна только мысль — не дать вам докатиться в этом Лондоне до нищенской сумы. Я знаю, то же самое думаете и вы обо мне.
Все еще под впечатлением невыразимо печальной, фантастической музыки она лежала навзничь на постели, как покойная. Чуть ли не каждый вечер в последние дни у нее шла носом кровь. Только ее волосы цвета старого золота светились в темноте. Эта женщина была единственное, чем он дорожил в своей жизни. И вот до чего дошла она с ним в этом городе. Где принято прощаться со своими собачками в надежде снова встретиться на том свете.
НЕОБЫКНОВЕННАЯ МЕТАМОРФОЗА
После той ночи, когда жена предложила ему расстаться, Репнин увидел в окне первые приметы весны, они ощущались на деревьях, в небе, в самом воздухе. И утренний свет, почудилось ему, стал теперь не таким, каким был раньше.
Солнечные лучи пробивались сквозь драные черные шторы, оставшиеся с той поры, когда Лондон бомбили. Репнина охватило безотчетное предчувствие добрых перемен — весна и им принесет что-то новое и жизнь их изменится к лучшему. Оттого он и проснулся сегодня в приподнятом настроении.
И в Наде с первых ее слов Репнин обнаружил перемену. Она заговорила о куклах и вспомнила попутно вчерашний разговор о самоубийстве. Ей ненавистна сама эта мысль, продолжала она тихим голосом, все ее существо восстает против этого. В последнее время он пал духом и жил воспоминаниями, но ее дух не сломлен. Они слишком молоды, чтобы жить только прошлым. Они должны жить будущим. Дальше так не может продолжаться, но мысль о самоубийстве — это не выход.