— Коля, дорогой, — ластится она к нему, — не может быть, чтобы этот дом в снегу означал конец. Мы еще поборемся с Лондоном, с удушливыми объятиями этого полипа.
Она словно бы угадала его мысли, они пришли к ним обоим, когда он раздвинул черные шторы и комната наполнилась светом нового утра. В ночном кошмаре привиделось им страшное чудовище.
— Проснитесь, Ники, — шептала она мужу, задремавшему вновь, и будила его поцелуями. Она целовала его как мать. Нежно. — Посмотрите, солнце блестит на снегу. Вам надо еще раз наведаться к тому майору, в Министерство труда. Может быть, у него найдется для вас какое-нибудь место.
Министерство труда, упомянутое его женой, имело специальное отделение по трудоустройству разоруженных поляков. Оно старалось их куда-нибудь устроить. Дать возможность заработать.
Жена напомнила ему — в том общем списке значилась и фамилия Репнина.
В этом сказалась человечность поляков — в своем бедственном положении они стремились помочь всем, кто вместе с ними сражался на стороне Англии, а после войны очутился без работы на улицах Лондона или Шотландии. В списки так называемых «перемещенных лиц» поляки иной раз втихомолку вносили имена демобилизованных офицеров из других армий, бывших союзников Англии, очутившихся здесь без всякой помощи и поддержки.
Надо было успокоить несчастную женщину, измученную волнениями и тревогами, и Репнин, вскочив с постели, стал торопливо собираться, чтобы и в самом деле наведаться еще раз в Министерство труда в Лондоне, к тому майору, в чьи обязанности входило превращать бывших польских офицеров в рабочую силу.
И хотя жена его все еще не утратила веры, Репнин отлично понимал, как замучилась она с этими куклами, которые она мастерила, а потом сбывала в Лондоне. Эти русские куклы в народном духе, хоть они и были нарядными и яркими, перестали пользоваться в Лондоне спросом. Из Германии и Италии стали прибывать партии кукол, более привлекательных для детей, хоть они и производились в неприятельских странах. Война прошла. И людям понадобились куклы. А куклы американские даже могли говорить: мама, ма-ма!
В России эта генеральская дочка шить, разумеется, не умела. По сю пору она надевала на нитку игольное ушко, так и не научившись вдевать в него нитку. Сколько слез было пролито вначале, прежде чем избалованные и изнеженные женщины, приехавшие из дальних стран, смогли овладеть искусством белошвейки. На удивление, Наде, дочери княжны Мирской, это удалось.
Она сидела за машинкой от зари и до ночи.
Вернувшись из ванны, она снова обратилась к мужу с ободряющими словами:
— Ники, может быть, эта весна наконец-то принесет нам добрые перемены в жизни? Может, Лондон сменит гнев на милость? И у нас начнется новая жизнь? Ведь жизнь состоит из перемен. Судьба человека меняется. Сколько раз менялась судьба моего отца. Уж если любовь побеждает диких зверей, то она поможет нам выстоять против этого страшного города, этого исполина без сердца, который столетиями безмолвно давил мужчин, женщин, детей, как муравьев. Мне сейчас важно только одно: отвратить вас от мысли о самоубийстве. Может быть, действительно было бы лучше, если бы я уехала, то есть если бы вы расстались со мной? Я буду жить одна, в Америке у Марии Петровны, зная, что я вас спасла, что вы живы, и этого мне будет достаточно. Годы, которые я с вами провела, были так прекрасны. Мне не хотелось бы портить их старостью и нищетой, я знаю, от них нет избавления. И все-таки, Ники, сходите еще раз к майору. Попробуйте. Пойдите в это министерство. Может, они подыщут вам какое-нибудь место, какой-нибудь заработок. Скажите ему — нам больше нечем платить за крышу над головой. Расскажите ему о нашей жизни, о том, каким образом мы здесь очутились. Как мы им верили. Спасайтесь, Ники! Давайте расстанемся! Для вас я согласна на все.
Она не ожидала услышать от него такой ответ. Он сказал ей серьезно и проникновенно:
— Поздно нам расходиться, Шоша. — И голос его дрогнул.
Шоша. Это имя вынес ее отец из японской войны, так звали подобранную его полком маленькую японскую девочку, которая только и могла сказать, что звали ее Шоша. Отец Нади сначала прозвал этим именем ее мать, а потом перенес его на свою маленькую дочку. Репнин перенял это имя от своей жены, услышав его от нее. Вернее, он его впервые услышал от ее тетки.
И добавил странно изменившимся голосом:
— Женщину не оставляют, когда она начинает стареть. Это некрасиво.