Затем поднимается в лифте на один из самых верхних этажей и просит доложить о себе майору по фамилии Садовник. Майор Gardner.
Англичане имеют обыкновение и после войны, в мирное время сохранять при цивильном платье и зонтике свои воинские звания — капитанов, майоров, полковников. Несмотря на то, что Репнин раньше видел этого человека, он всякий раз, когда его жена начинает расспрашивать, как он выглядит, затрудняется описать его внешность — прямо наваждение какое-то. Единственно, — вспоминается ему, — этот майор одет в неизменный темный костюм и на носу у него роговые очки, которые сильно блестят и скрывают глаза. Лицо у майора здоровое и румяное — поразительно румяное, точно у мясника, — однако невыразительное. На темени у него ровный пробор, словно он носит парик. Майор обладает свойством часто краснеть, а когда краснеет, заливается краской до ушей. Чтобы прекратить расспросы жены о майоре, Репнин, как правило, отвечает ей: больше, мол, нечего о нем сказать, кроме того, что тот грызет трубку и, по всей видимости, является человеком-невидимкой. Входишь к нему, и кажется, будто перед тобой человек-невидимка. Как в том рассказе.
Парадоксальная ситуация, которую невозможно объяснить, но всякий раз, представ перед майором, Репнин воображал, что это Пилат, а сам он Иисус. Хотя, конечно, это абсурдно и смешно.
— Ну, хорошо, хорошо — и что же он вам сказал! Не важно, как он выглядит!
— Ничего он, Шоша, не сказал. Встречает меня всегда одними и теми же словами. Любезными. Учтиво предлагает сесть, указывая на один и тот же стул. Осведомляется, кто я такой и по какому поводу пришел — хотя я бывал у него неоднократно. И каждый раз я вынужден ему представляться, после чего он обязательно спрашивает: правда ли, будто я князь. Так значится в досье, говорит. Я объясняю, что был в штабе Деникина, а он спрашивает меня о Врангеле. Я повторяю: Петр Николаевич умер девятнадцать лет назад, хотя я ему не раз уже об этом говорил. Он спрашивает — кто его преемник? Кто является продолжателем его дела в Лондоне? Я отвечаю, что давно уже отошел от всяких дел и мне это неизвестно. Тогда он начинает допрашивать: каково мое мнение — оставит ли Сталин Польшу за собой и как получилось, что я попал в Англию вместе с польским перемещенным корпусом. Я много раз рассказывал ему об этом. Затем он интересуется, где я до этого жил: почему высадился в Стамбуле, а венчался в Афинах, каким образом попал в Прагу, Милан, Париж и Португалию, а затем в Лондон и чем я до сих пор занимался.
— Хорошо, хорошо. Может быть, Ники, так положено. Ты ему сказал, что нам больше не на что жить и тебе нужна хоть какая-нибудь работа, пусть даже физическая?
— Я объявил ему о своем желании пойти на стройку. В Лондоне большая нехватка строителей. Рассказал, почему мы переезжаем с места на место и вынуждены были скитаться по разным странам. Почему я был переводчиком в Турции, оркестрантом в Португалии, как стал чертежником в Праге, как жил в Париже. Повторил ему историю о том, как попал в школу верховой езды в Милл-Хилле и каким образом потерял место. Майор все это время глядел на меня и грыз свою трубку.
— Ну хорошо, хорошо. Но почему ты ему не сказал: у нас осталось всего-навсего тридцать фунтов в банке и мы не представляем себе, как нам быть дальше?
— Как же, это я ему тоже сказал. А он только повторил свой вопрос: что он может для меня сделать? What can I do for you? Как попугай.
— Ну хорошо. Но почему ты ему не сказал, что́ он может для тебя сделать?
— Сказал, Шоша. Но он тотчас же перешел к какой-то лекции, организованной герцогиней в Вестминстерском аббатстве. На этой лекции Андреев заявил, что Сталин не разрешает малым детям перед отходом ко сну помолиться Богу. Мне было просто смешно — нашел чем попрекать Сталина. Майор снова меня спросил, как надо писать мое имя по-английски, и удивился — почему я его в Лондоне не сменил? Платишь десять шиллингов и получаешь новое имя. Ни один английский работодатель не захочет ломать себе язык, выговаривая это невозможное: Репнин! Почему бы мне его не сократить, чтобы оно звучало четко и ясно? Скажем: Пин! Mr. Pin! Такое имя легко и приятно произносить каждому работодателю! Тут он рассмеялся, ведь «пин» — это булавка. Мне было не до смеха. Вспомнил он и Попова, получившего место в полиции, и принялся напевать: по-по-по. А сам все смотрел на меня и восклицал: Oh, dear. Oh, dear. Не знаю с какой стати!