Уборщица немного постояла, провожая его взглядом, а после, нагнувшись, стала посыпать пол специально предназначенным для этого порошком и опустилась на колени, принимаясь за работу.
Репнин не рассказал жене и того, что было с ним потом, когда он совсем было собрался возвратиться в Милл-Хилл. Как он спрашивал себя, направившись к ближайшей станции подземки: чего он, собственно говоря, избежал, оторвавшись от окна в верхнем этаже? Смерти? Можно подумать, через какой-то месяц ему предстоял лучший исход в том пригороде, где он сейчас живет. Теперь он совершенно убежден — никакой работы им не приходится ждать. И он подумал, оказавшись на улице перед министерством: куда же теперь? И ответил себе: да не все ли равно! Он шагал, занятый своими мыслями, со всех сторон обтекаемый потоками прохожих, состоящих в это время дня из чиновников, рабочих, женщин и мужчин, вываливших на улицу, чтобы насладиться полдневным перерывом и что-нибудь перекусить вместо обеда. Они не слишком утомлялись. Работа начинается в девять. В десять тридцать чаепитие. С двенадцати тридцати до часу тридцати перерыв, в три тридцать снова чаепитие, а в пять работа заканчивается. Для него это не было бы утомительным. Бог весть в который раз избежав самоубийства в приемной высотного здания, он чувствовал себя совершенно разбитым и ощущал необходимость где-нибудь присесть и передохнуть. Он буквально выбился из сил, точно опять таскал свои баки с водой с железнодорожной станции в Милл-Хилле, где водопровод и канализация из-за замерзших труб были по сю пору отключены. На секунду он, как лондонский нищий, прислонился к стене.
Но затем, собравшись с духом, снова двинулся дальше, проходя сквозь кухонные благоухания, вырывавшиеся из закусочных, чайных и баров, вплотную лепившихся друг к другу по дороге к станции подземки. Нечто странное происходило с ним, он никогда не переставал этому удивляться. Прохожие останавливали его и спрашивали, который час. Почему именно к нему обращаются с этим вопросом на улице? Сконфуженный, он замедлял шаг.
Потом вдруг обнаружил, что стоит перед театром под вывеской «Stoll». Реклама у входа пестрела снимками актеров и актрис, занятых в спектакле. Вскоре начиналось первое представление. Он увидел на снимках балерин, они скользили по льду. Он рассеянно разглядывал их не из желания подражать англичанам, кичащимся своим флегматизмом, а просто потому, что отдавал себе отчет — отныне для него заказаны театры. Репнин рассматривал снимки, подобно бродяге, который разглядывает брошенные на скамье газеты, или безработному, прилипшему к витрине ювелирной лавки. Конечно, он знает — он не имеет права и мечтать о том, чтобы войти и купить билет. Даже самый дешевый, на галерею.
Никто, однако, не может ему запретить досыта наглядеться на этих скользящих по льду балерин. Реклама объявляет название сегодняшнего дневного спектакля: «Умирающий лебедь». Это написано было крупными буквами. А за углом, на другом плакате изображалась чемпионка по фигурному катанию — Cecily Coolidge.
На мгновение он окаменел.
Да он же знает эту красивую девушку! Вернее, он однажды стоял в толпе ее поклонников в Париже, в толпе знакомых, окруживших ее перед выходом на ледяную арену. Каждый из них — в том числе и он — старались сказать ей какое-нибудь слово, ободрить. Это было лет десять назад. Поляки окружили Сесиль плотной толпой. Она ответила ему несколькими любезными словами и очаровательной улыбкой. Он помнит до сих пор ее лицо, глаза, ее потрясающие ноги, тогда, за секунду до того, как она должна была выбежать на лед. И вот теперь он топчется перед театром, не смея еще раз увидеть ее на льду.
Он оглянулся на станцию подземки — «Holborn», — до нее было рукой подать, и шагнул было к ней, собираясь ехать домой. Что-то сдавило его горло, не давало ходу, тащило обратно. Хотелось во что бы то ни стало купить билет. Увидеть ее еще раз. Не то, чтобы она сама была ему нужна. Ему нужно было еще раз увидеть ее незабываемое искусство. Кроме нескольких любезных слов, которыми они тогда обменялись, ничто не связывало его с этой чемпионкой мира. Надя тоже сказала ей два-три слова.