Он перебирает мелочь в кармане и подходит к кассе, надеясь, что билет на дневной спектакль будет стоить дешевле. Но вынужден отдать за одно место на галерее все свои наличные деньги. Потом он ждет в длинной очереди мужчин и женщин, устало взбирается на галерею, откуда ему предстоит любоваться фигуристкой, точно свесившись с потолка вниз головой.
Наконец в театре наступает полумрак, поднимается занавес, и балерины, плавно скользя, выезжают на ледяные подмостки. Сцена белоснежная, гладкая, как стекло, балерины в перьях, с белыми лебедиными крыльями. Но вот под всплеск оваций на сцене появляется чемпионка. Она вылетает на лед и кружится. (Изображает Анну Павлову.) Публика онемела, и лишь изумленные детские голоса время от времени раздаются в зале. Непонятливые дети требуют от взрослых объяснений. Матери шикают на них. И снова тишина. Потом все хлопают.
Поначалу исполнение «Умирающего лебедя» на льду кажется ему смешным и утрированным. Но чем дальше, тем больше захватывает его трепетный лебединый танец на сцене. Восхищенный, следит он за каждым движением чемпионки. Отсюда, с галереи, она представляется ему еще моложе, чем была десять лет назад, полной неиссякаемых сил. Занавес падает, и гром аплодисментов возвещает о ее триумфе.
Затем Cecily Coolidge появляется в новой роли.
Она изображает на льду танец античной вакханки. Кажется, это сошла с античной вазы, которую он видел в Афинах, одна из украшавших ее фигур. Дешевая публика приходит в полный восторг и бешено хлопает. Он тоже аплодирует. И, точно околдованный, шепчет себе, не глядя на продолжение программы: ее не стоит и смотреть. Истощенный голодом, он потрясен всем увиденным. Оцепеневший, словно бы он испустил дух в этом театре, сидит Репнин в своем кресле, с закрытыми глазами, погруженный в то блаженное состояние, которое ему пришлось испытать. «Как хорошо, что я пошел в этот театр, а ведь набрел на него совершенно случайно. Еще раз перед концом неожиданно сподобился увидеть что-то прекрасное. Словно бы вернулся в свое прошлое. То-то удивится Надя! А эта балерина никогда не узнает — в этот вечер она танцевала для меня. Какой смысл исполнять «Умирающего лебедя» для этой публики, когда никто из них не видел Анну Павлову? Но для меня она танцевала не напрасно. Я видел Анну Павлову в молодости, это незабываемое зрелище. Это та Европа, которую довелось мне увидеть и которой больше никогда не будет, а может быть, это и к лучшему. Она населена мертвецами, моими современниками, там осталась, Надя, наша любовь, Керчь, война, наш позор, мы свою лебединую песню пропели задолго до смерти. Я ее уже слышал. Мне удалось увидеть эту Европу. Я ее прошел насквозь от Архангельска до Кадиса. Но больше никто не может вернуться в нее. Да и напрасным было бы это возвращение: Европа никого больше не осенит своими крыльями, ибо она мертва, вот она распростерлась на льду. Со сломанным крылом. Все, что я видел, исчезло. Все ушло».
Посреди печального монолога, явившегося как-то внезапно, он поднялся, так как объявили антракт. Он почувствовал, что было бы оскорблением памяти мертвых остаться в этом театре и смотреть продолжение тривиальной программы. Он решил покинуть театр; сквозь толпу веселой публики, жующих женщин и детей стал пробираться, к выходу. Все поднялись со своих мест прогуляться в фойе.
Пока он спускался по лестнице, в нем, помимо его воли, возобновился прерванный монолог. Красивая танцовщица и завтра выйдет на подмостки исполнять свою программу. Выйдет и через месяц, и через два, выйдет и тогда, когда он и Надя будут лежать мертвыми в своем домишке в Милл-Хилле. Так ему и надо — говорит он себе. Разгромленная армия ничего другого не заслуживает. Но никто не может им запретить оплакивать свою судьбу. Оплакивать покойных. Что касается его — он не себя жалеет, он жалеет Надю. Один его друг, оказавшийся в Швеции в качестве дипломатического посланника Керенского, привез в Лондон двустволку и маленький револьвер и позабыл зарегистрировать свое оружие. Он спрятал его у них в доме в Милл-Хилле. Там оно в неприкосновенности и лежит, в этом их домике, напоминающем уже эскимосскую ярангу. В Лондоне снова пошел снег. По дороге к подземной станции его охватывает ощущение полной уверенности в себе, внутренней собранности, покоя, словно все эти чувства ему удалось почерпнуть на представлении в театре.