Поскольку он прибыл в Лондон с разоруженным корпусом польской армии, то его потертая шинель никому не бросалась в глаза, пока он спускался на станцию Холборн. В Лондоне можно появиться на улице в любом облачении. Хотя бы и с перьями на голове, какие носят туземцы с полинезийских островов. Никто не обращал здесь никакого внимания ни на его сапоги бывшего офицера врангелевской армии, ни на видавшую виды шинель, которую поляки носили по всей Европе. Его подхватила и понесла вниз автоматическая лестница, точно ненужный хлам, увлекаемый бурной рекой.
ПИСЬМО ОТ ГЕРЦОГИНИ
Утро следующего дня этот дом между двумя дубами встретил погруженным в полное отчаяние. Впрочем, и два дуба перед домом на самом деле не были дубами, а какими-то вывезенными из Португалии деревьями — кора их шла на изготовление спасательных поясов и пробок для шампанского. Но обитатели дома не знали об этом.
Они считали эти два дуба своими хранителями. С некоторых пор Надя, отправляясь в Лондон, обрела привычку перекрещивать два пальца.
Новый день принес им такую непроглядную безнадежность, какой раньше они никогда не испытывали Они опустили головы, в глазах у жены стояли слезы. Репнин сидел, обхватив голову руками, как человек, проигравшийся в карты дотла.
Вдруг жена его оживилась и воскликнула — да ведь она совсем забыла: вчера впервые за последние месяцы ему пришло какое-то письмо. Вернувшись из города, она совершенно случайно обнаружила его у калитки. Кто-то пишет им после нескольких месяцев молчания. Она стала бегать по дому в поисках письма и наконец нашла его на туалете. Интересно, от кого оно? Репнин осторожно вскрыл конверт, словно в руках у него было послание из какого-то другого мира, и проговорил с ироничной усмешкой: нам пишет Lady Mary.
— Кто, кто?
— Вы что, забыли? Она вам предлагала переселиться к ней в дом.
— Такая маленькая, с зонтиком? Основательница дамского благотворительного общества?
— Та самая, она дает на чай таксисту три пенса. Ордынский назвал ее воробьиным пугалом, которое ставят у нас посреди житного поля.
— Это замечательная женщина. Прекрасная мать.
— Возможно. Но по виду не скажешь. Она сама нам призналась, эта duchess, что не является дочерью лорда, а раньше была танцовщицей. На чай она дает три пенса.
— Экономная. Но насчет трех пенсов на чай, так это не совсем точно. Может быть, когда-то раньше так и было. Но теперь она дает шесть пенсов, мне это доподлинно известно, sixpence. В Англии не осталось тех прежних скупых аристократок, они существуют только в сказках. Это прекрасная и очень умная женщина. Откуда вы взяли, будто она похожа на воробьиное пугало? Когда в Англии вообще никаких воробьиных пугал нет.
— Зато есть вороньи. Скекро.
— Как ты сказал?
— Scarecrow.
— Ладно, пусть будет так. На заседаниях эта дама часто журит нас за чересчур роскошный вид. А у нас, к сожалению, ничего другого нет, кроме того, что мы успели впопыхах захватить с собой из Парижа, когда уезжали из-под носа у немцев. Зачем она нас оскорбляет?
— Она не оскорбляет нас. В Англии считается признаком хорошего тона приходить обтрепанным на заседания благотворительного общества. А не так, как было принято одеваться в нашем кругу, во времена всемирных выставок в Париже, когда наших посылали сюда из Царского Села. Похоже, она все же из потомственных аристократок. Впрочем, в семье английских лордов танцовщицы не такая уж редкость, в нынешнем поколении — это мать или дочь, а в прошлом — жена. Да, собственно, что тут такого позорного — плясать полуголой на сцене? Знаете, как французы говорят: каждая женщина таит в сердце пристрастие к авантюрам! Toute femme parte dans son cœur le goût de l’aventure!
И хотя это было одно из обычных изречений ее мужа, сегодня эта фраза пронзила ее, как стрела. Вдруг ей показалось, что он тем самым обнаружил свое презрение к женщинам, которого раньше она не замечала. И хотя ей от этого было перед самой собой неловко, но у нее мелькнула и еще одна стыдливая мысль: в последнее время, с тех пор как началась эта страшная зима, в их браке замечалось что-то неладное. Они по-прежнему нежны и внимательны друг к другу — после двадцати шести лет супружества, однако любовь их в последние месяцы как будто бы была не так прекрасна, как до этой холодной зимы. Возможно ли, чтобы с потерей места в здешней школе верховой езды, нехваткой денег и плохим питанием в нем начали умирать чувства, которые связывали их столько лет? Нет, это невозможно, утешала она себя. Этого не может быть. И вся заливалась краской от этих мыслей.