Репнин, лежа в постели, снова заснул.
А между тем его жена вышла на станции «Мелибоун» и, в некоторой растерянности остановившись у фонарного столба, жестом подозвала подъехавшее такси. В поношенных сапожках и в шубке из чудного серого меха, облегающего ее фигуру, в такой же точно шапочке она, несмотря на известный возраст, до сих пор обращала на себя внимание своей необычайной красотой, выделяясь в общей сутолоке и уличной толчее. В огромных меховых рукавицах, какие, несмотря на обычно мягкую зиму, носят в Англии, она напоминала не то кошку, не то тигрицу из английской зимней детской сказки, поставленной на сцене. Но ничего ни лисьего, ни кошачьего, ни тигриного невозможно было обнаружить ни в ее лице, ни в выражении глаз. У нее была прелестная улыбка. Высокая стройная блондинка с розоватой кожей лица, она поначалу могла быть принята за англичанку, однако при ближайшем рассмотрении, в особенности женщины, тотчас же распознавали в ней иностранку. Не было в ней ни костлявости англичанок, ни лондонской неряшливости так называемого среднего сословия, ни этой их резкости, когда они окликают шоферов: «Тэкси!», словно бы им требуется сразу сто машин.
Она тихо, с улыбкой назвала шоферу ту больницу, куда следовало ее отвезти. Больница называлась так же, как и станция подземки. И была где-то неподалеку.
Лицо ее разрумянилось от холода, а глаза были все такие же теплые, зеленые, удивительные, редкой красоты глаза. Удлиненные. Под длинными золотистыми бровями и длинными золотистыми ресницами. Несмотря на то, что зеленые глаза встречаются в Англии, как и в Шотландии, хотя и значительно реже, чем в Ирландии, шофер такси сейчас же определил, что имеет дело с иностранкой. Любезным жестом, полуобернувшись на своем сиденье, он открыл ей дверцу и пригласил садиться. (Она ему понравилась.)
Погружаясь в старую развалину, Надя была вынуждена приподнять подол шубы, до колена обнажив свою прелестную ногу. При этом продавец газет, стоящий у входа в метро, откуда она только что вышла, присвистнул. Таким свистом простой лондонский люд обычно отдает дань восхищения особам противоположного пола, проходящим по улицам. Усмехнувшись на эту нахальную выходку, шофер еще раз глянул в зеркальце над своей головой, чтобы получше рассмотреть пассажирку. И, повторив название больницы, двинулся вперед в караване машин.
Настроение его явно поднялось. Красота Нади действовала вдохновляюще на каждого мужчину, который ее видел. Продавцы из мясной лавки в Милл-Хилле прозвали ее мужа «Казаком». Ее же они называли «Нашей польской сиреной». «Our Polish Mermaid». Она не знала об этом. Не поняла она и значение этого свиста. Взгляд ее по-прежнему излучал теплый свет, — почувствовав расположение к себе шофера, она теперь не сомневалась в том, что будет точно доставлена в больницу, которую боялась не найти. Но минутой позднее ее глаза, обычно отражавшие душевную ясность и доброту, сгустились до зелени изумруда, а потемневшие зрачки расширились и затвердели. Дочь княжны Мирской направлялась в лондонскую больницу по ходатайству старой графини Пановой, и там имевшей связи, на прием к известному доктору, гинекологу.
В длинной веренице такси она за несколько минут добралась до больницы. Но поскольку больница эта имела несколько подъездов, прошло еще добрых четверть часа, прежде чем она отыскала нужный вход. Лента асфальта подводила к этому непривычно расположенному входу, ведшему как будто в подвал. И лишь пройдя несколько дверей, она очутилась в приемном покое, переполненном больными. (Медсестры в белых халатах, подобные ангелам в английской пантомиме, сновали между ними.)
Она долго ждала своей очереди перед окошком регистрации. Потом в книгах долго отыскивали ее имя с назначенной датой приема. Но вот ее имя нашли, после чего ей предстояло пройти до небольшого павильончика посреди приемного покоя, напоминавшего чайные домики на улицах Лондона. И тут было большое скопление больных, молчаливо дожидавшихся своей очереди. Наконец она очутилась перед дверью кабинета.