Потом она долго добиралась до старой графини Пановой, которой накануне отдала для продажи свои лыжные костюмы, а вместе с ними и вечерние платья.
В Милл-Хилл она вернулась под вечер.
За окном сидела кошка, дожидалась возвращения хозяйки. Муж оставил тлеющие угли в камине, прикрытые газетами, они должны были вспыхнуть на сквозняке, едва Надя откроет дверь. (Это был типичный английский трюк с разжиганием огня.) Потом, сидя возле разгоревшегося камина и мысленно сопровождая мужа по Лондону, она вспомнила и свое посещение больницы. Она сохранит его в тайне. Она окончательно решилась провести в больнице, если потребуется, и две, и три недели, но ничего не говорить мужу до тех пор, пока не убедится, что сможет стать матерью. Она знает, Репнин должен был отправиться сегодня в отделение полиции для иностранцев, так как у них отобрали удостоверения личности с печатью и подписью министра иностранных дел, но два дня назад снова прислали бумаги, и снова с подписью министра. В чем дело? Надя боялась, как бы во время посещения полиции ее муж не устроил скандала. Он такой нервный последнее время. Так часто срывается. А его идея отправить ее к тетке в Америку, чтобы избавить от грозящей им в Лондоне нищенской старости, кажется ей такой наивной и безумной.
Между тем в то утро Репнин входил в одно ультрасовременное здание со стеклянными дверьми без ручек. Двери были совершенно прозрачные. Устремившись на второй этаж, где он должен был получить фотографии, Репнин со всего маху ударился головой в стекло. На минуту-другую у него потемнело в глазах. К нему подскочили, предлагая отвести его в комнату неотложной помощи. Стекло было непробиваемое. Ощупав себя, Репнин удостоверился — лоб не поврежден. Он лишь ушибся. Но все равно, если бы его жена могла представить себе эту картину, она бы вскрикнула от ужаса. Затем она увидела бы своего мужа входящим в отделение полиции для иностранцев, где он должен был дожидаться, сидя на скамейке, своей очереди. И снова, если бы она могла увидеть его подавленное выражение лица — она бы содрогнулась от сострадания. Все еще без морщин, кроме двух на лбу, кожа его лица была цвета слоновой кости и лишь на лбу — бледной. Французская бородка, совершенно черная, невзирая на возраст, могла бы сделать злым его лицо, но во взгляде его не было злобности. Крючковатый репнинский нос сообщал его физиономии диковатый вид, но рот под этим носом был все еще свежим, румяным, с приятной изогнутостью приподнятых в уголках губ. Большие черные глаза выражали глубокую печаль, приметную с первого взгляда. Они выдавали гордую натуру, которой много довелось испытать. Входя куда-то легким шагом отличного наездника, он, рослый и статный, производил впечатление уверенного в себе человека, который ни от кого не зависит. С непокрытой головой, он напоминал офицера торгового флота, только что прибывшего из дальних странствий. В конце войны такой типаж довольно часто встречался на улицах Лондона.
Репнина и здесь не покидало ощущение — что-то изменилось к худшему в отношениях между ним и женой. Почему она ушла из дому, не попрощавшись? Временами она впадает в глупую веселость, стараясь на минуту-другую отвлечься от того, что с ними происходит. А в жизни их, по всей видимости, грядут перемены. И в будущем они не сулят ничего хорошего. Дом, где они ютятся, все больше напоминает гробницу. И тем не менее, наскучив дожидаться, он мечтает вернуться к себе в Милл-Хилл. Вечером он снова будет читать при слабом свете, экономя электричество, все те же свои безумные книги о Сибири, Кавказе и других странах где-нибудь в Азии, Африке, Америке, Полинезии или что-нибудь об астрономии. Книги — единственное их утешение. Потом, голодные и измученные, они непременно начнут свои бесконечные разговоры о России, об эмигрантах, о браках своих знакомых, совершавшихся здесь, в эмиграции, о Лондоне, об англичанах и, наконец, о смерти. Они обязательно поспорят, станут что-то доказывать друг другу. И пустятся в воспоминания. Это непременная потребность — и для него, и для Нади — возвращаться в прошлое, чтобы выплакаться друг другу. И так, невнятно и тихо, они будут переговариваться, не ожидая ответа, точно китайские попугаи. И все же его тянуло поскорее оказаться в Милл-Хилле. Ему еще долго оставалось ждать своей очереди.
Но вот он оказался перед окошком и, протянув свои бумаги, спросил, не может ли он получить офицерское удостоверение личности, которое раньше Красный Крест после длинной волокиты выдал иностранным офицерам. Однако ему объявили: отныне он лишается права на офицерское удостоверение. Отныне иностранные офицеры, как ему должно быть известно, получают статус обычных «перемещенных лиц».