Но почему ему прислали по почте бумаги с подписью министра? Это была ошибка, усмехнувшись, пояснил ему чиновник. Кто-то допустил оплошность. Mistake. Больше этого не повторится. Репнин, усмехнувшись, забрал бумаги и, поблагодарив чиновника, ушел.
Очутившись на улице, он засмотрелся на вход ресторана «Мартинез» — там, как он помнил, всегда стояли в вазах голубые ирисы, которые он очень любил, — и подумал: куда теперь? И решил сразу же вернуться в Милл-Хилл.
Войдя на станцию «Пикадилли», Репнин слился с вереницей пассажиров, которая понесла его к эскалатору. Он все глубже спускался под землю, словно решил переселиться в глубокое подполье. Лишение прежнего статуса повергло его в полное отчаяние. Теперь у него не осталось надежды найти в Лондоне какую-нибудь стабильную работу. Правда, русские эмигранты и до сих пор еще получают от Комитета — бог знает из каких фондов — некоторую помощь, жалкую милостыню, но он потерял всякую связь с этой средой. Что же он сегодня скажет своей жене, когда вернется в Милл-Хилл? Если скажет правду, ему придется до полуночи слушать ее тихий плач, от которого у него шевелятся волосы на голове, — ее тихий детский плач был непереносим. Вот уже год слушает он этот плач. Он подумал: лучше было бы завернуть в музей или в церковь святого Иакова, что неподалеку от полиции — там было тепло и вход бесплатный. Обход музеев и полуразрушенных церквей отныне стал его единственным развлечением. Денег за это платить было не надо, а в церквах устраивались концерты, чтобы привлечь людей с улицы. Заводили пластинки Баха, иной раз играл орган. Бедняки и обедали в церкви. (В полумраке жевали бутерброды и дремали на скамейках.)
БОГ В УТЕШЕНИЕ
Итак, он остался с женой на улице и, главное, ему больше не на что надеяться. Русский народ понес огромные жертвы в первой мировой войне, сражаясь в одном блоке с Англией и Францией, но и в последней войне он пострадал больше других народов. Однако уже и после первой войны Лондон встречал без всякого участия русских офицеров, оказавшихся в Англии. И по сей день проявляет к ним полное равнодушие, хотя их осталось совсем немного, этих престарелых и больных людей вместе с их старыми и больными женами. «Но почему это так?» — снова слышится недоуменный вопрос его жены.
В Лондоне не следует задавать вопросов. Дабы не услышать в ответ заведомую ложь. У англичан на сей счет существует пословица: «Воздержитесь от вопросов, и вы не будете обмануты». — «Do not ask questions not to be told lies». Он вышел на станции в Милл-Хилле и поневоле замедлил шаги. Но до чего же изнурительно было плутать по занесенным снегом дорожкам в холодные сумерки. Метель улеглась. Что скажет он жене? Снова расскажет о том, как его отец, некоторое время находившийся на царской дипломатической службе, отвел его, вернувшись из Парижа, в штаб Брусилова, а потом в штаб так называемой «освободительной армии» Деникина, как он по воле своего отца осенью 1918 года очутился в Екатеринодаре вместе с Сазоновым? Как немцы заняли Украину, Одессу и Севастополь? Какие были расхлябанные дороги на подступах к Новочеркасску? К чему это все? И как все это вместе привело его в Лондон? При чем здесь Лондон? Но вот и в Лондоне наступили времена, напоминавшие ему те давние дни.
Единственное, что должен он сделать немедленно, без рассуждений, — спасти женщину, которую любит. Уговорить ее поехать к тетке. Только бы знать, что она избавлена от нищенской сумы, — а там уж будь что будет. Он снимет с себя обвинение в том, что он, Репнин, погубил женщину. Он не допустит, чтобы она увидела его мертвым, в крови. Зачем ей это видеть? Она еще молода и красива, очень красива. Она еще выйдет замуж. А пока надо будет обязательно сказать ей сегодня же вечером: он был в полиции и теперь совершенно точно получит какую-нибудь работу.
Когда он подошел к домику майора в Милл-Хилле, тупичок был погружен в темноту. Он постучал кольцом в дверь. (На покривившемся домишке оно тоже было.) В ту зиму английский флот по очень низким ценам выбросил на рынок огромное количество морских шинелей, оставшихся от военных запасов. В этой шинели он будто бы снова перенесся из Англии в Россию. И собственная его тень в свете лондонских уличных фонарей напоминала ему эскимоса. Его жена в те дни как раз возила в Лондон на продажу новую куклу. Эскимоса. Она шила ее из какого-то синтетического материала, и казалось, кукла склеена из белых хлопьев снега.
Дверь ему не открывали.
Репнин в недоумении топтался в снегу.
Хотя жена должна уже быть дома, света в окнах не было. Он постучал еще раз, посильнее.