Репнин, который никогда за все время их брака не обсуждал с женой сексуальные проблемы и никогда ее ни о чем не расспрашивал, учтиво заметил (словно бы они в Санкт-Петербурге): он надеется, она не скрывает от него ничего плохого? Это на самом деле пустяк?
Она смеется весело и восклицает: «Zut, ce que femme veut, Dieu le veut». — «Чего хочет женщина, того хочет Бог». И при этом не спускает глаз с лица мужа. Потом приносит ему чай и сидит рядом с ним у камина, тут же расположилась и кошка — сегодня она впервые за последнее время полакомилась молоком, — она умывалась, с такой старательностью натирая лапой нос, что казалось, свернет его набок.
Должно быть, домашние животные чувствуют, когда их хозяевам улыбается счастье. Поверив, что речь идет действительно о какой-то незначительной женской неприятности, Репнин не стал допытываться у жены ни когда она намерена ложиться в больницу, ни в какую именно. Он только провел рукой по лбу и продолжал разговаривать с ней тихо и устало. Была уже полночь, когда на втором этаже перед их постелью погасла свеча.
ВЕЧЕРНЯЯ ШЛЯПА НА ГОЛОВЕ
На следующий день его жена вернулась из Лондона еще более радостная. Мадам Пановой удалось продать два ее вечерних туалета, и она дала ей шестьдесят фунтов. Обещала продать и остальные платья и дать еще сто или сто пятьдесят фунтов. Вечерние платья после войны шли в Лондоне с рук за большие деньги.
Бедная женщина, теперь она часто смеялась и после беспросветной нужды поверила в будущее. Кричала ему, как ребенок: «Что тебе купить, Николай, что ты хочешь, чтобы я тебе купила?» Она повторяла это на все лады и скакала по дому.
Она жаждала его объятий. Недвусмысленно вызывала в нем страсть.
Ее муж между тем понурил голову, словно бы на него свалились все вечерние платья, какие только нашлись в Лондоне, и, задавленный ими, он ничего не слышал и не видел. Поразительный город — Лондон, рассуждал он про себя. Всеобщее помешательство охватило его с этими вечерними платьями. А тем временем по улицам слоняются голодные, их хоронят на самых отдаленных кладбищах, ибо некому заплатить даже за кремацию этих несчастных. Как могло случиться, что вечерние платья, подобно мистическим мертвецам, проникающим в дом сквозь закрытые двери, врываются в человеческую жизнь? Сколько обитает в Лондоне людей — сколько нужно ему вечерних платьев?
Так как жена, целуя его, продолжает допытываться, что ему купить, он начинает невнятно бормотать: однажды в метро он читал высказывания одного англичанина, участника первой мировой войны и тем самым человека ему дорогого. Англичанин писал о замечательных обычаях своей страны: скорее встанут часы на церковной колокольне, чем переведется чай в английском доме. Или не будет меда на столе. Вот он и подумал: раз уж ей так хочется сделать ему подарок, то неплохо, если бы она купила меда, английского меда, который он ел в детстве в отцовском доме, когда отец отправлялся заседать в Думу. Настоящего английского меда. Сейчас, когда у них есть чем растопить камин, есть молоко и для себя и для кошки, им не хватает для полного удовольствия только меда. Таким образом, в тот вечер все в их доме были счастливы.
Но вскоре Репнин снова хмурится и вешает голову. Что же получается, он живет на заработки жены, а сам не вносит никакой лепты в их общее благополучие. Он замыкается в себе, молчит. Вероятно, и он мог бы продать свои вечерние костюмы — вдруг осеняет его. Те, которые он вынужден был приобрести в первые дни по приезде в Лондон для посещения английских домов. (Ему не хотелось являться в гости в старой русской униформе.)
Он вытаскивает чемоданы из-под кровати, где держит свои вещи, лихорадочно роется в них и раскладывает по постели. На шкафу в кожаном футляре хранятся его вечерние шляпы.
В том лондонском кругу, в который они были вхожи, эти высокие, твердые, черные, шелковые шляпы были совершенно необходимы. Англичане выходили на улицу в таких шляпах, они назывались top hat. Такие шляпы надевали на скачки. (Цвета сизого голубиного крыла.)
Смешно лишь, что точно такие же шляпы носили банковские служащие и разносчики, их можно было за гроши взять напрокат в специальных лавчонках. Появлялась в таких шляпах и лондонская беднота, подбирая брошенное старье, поношенные шляпы продавались за бесценок. Всего за два-три шиллинга.