Бывший капитан при штабе Деникина не имел об этом никакого понятия. Радуясь, что и он сможет что-то заработать от продажи вечерних костюмов, он начинает смеяться, как ребенок во сне. Прикидывает, сколько получит за них денег. И начинает хохотать, как сумасшедший. Жена смотрит на него с опаской и удивлением. Он нахлобучивает себе на голову вечернюю шляпу и смотрится в зеркало. Растрепанные волосы, с недавних пор на висках показалась седина. С этой шляпой на голове, неодетый, в затасканном, домашнем русском халате он смахивает на бродягу, подзаборника, нищего. При этом он что-то бубнит себе под нос.
— Что ты говоришь?
— Я говорю, вот смеху было бы в Москве, если бы кто-то мог лицезреть меня в таком виде. Послушай, Надя, по-моему, самое потрясающее из всех впечатлений нашей жизни — это портреты и автопортреты Рембрандта, которые мы с тобой видели по разным музеям. Какая безумная метаморфоза эти перемены в человеческом лице — Рембрандта или вот в моем! Конские, кошачьи или жабьи глаза, глаза-щели, глаза-провалы, слезящиеся глаза, носы картошкой, носы репой, подбородок свисает, как у хряка, болтаются брыли. Автопортреты Рембрандта — это высшее художественное мастерство. Это изумительный роман о жизни в золотистом свете и красках. Каким дерзким был он вначале, когда предстал перед нами с юной женой на коленях! Какое высокомерие в его автопортрете, где он в шляпе со страусовым пером! Никогда не забуду эту фламандскую широкополую шляпу. Впервые примешивает он здесь к краскам золотистые тона осенних листьев. Вероятно, он был тогда моих лет. А как скорбно скрестил он руки на груди в здешнем музее! Помните этот портрет? В лице появилась одутловатость. Волосы всклокочены, глаза печальные. Нос раздулся. Какая беспомощная усмешка на его предпоследнем автопортрете! А на этом, в Лондоне, даже слез уже нет. Только бесконечная человеческая тоска.
Жена его испуганно возражает: не надо думать об этом.
— Я вспоминаю, как хохотал до упаду над фотографиями и дагерротипами в семейном альбоме нашего княжеского рода. Подумаешь невидаль, думал я. Умер дядюшка? Умерла тетушка? А чего стоят людоедские фотографии умершей сестрицы в гробу? Княжна Репнина! Но теперь я понимаю, все это не более как невольное и глупое фотографическое подражание Рембрандту. Роман написан костлявой рукой смерти, но, собственно, это и есть повесть человеческой жизни, другой у нас нет. Происходит метаморфоза. Всем известно, чем она заканчивается.
— Ники, перестань, не думай об этом.
— Посмотришь на себя вот так в зеркало, и видишь, какие смешные шляпы мы носили. Помнишь, Надя? У французов в семейных альбомах целые коллекции снимков от унтер-офицеров артиллерии до генералов. И все покойники. Говорят — пали смертью храбрых на поле брани. На самом деле их унесло вихрем времени. Некоторые умерли от простатита. Все в разных головных уборах и мундирах. С султанами из перьев.
Декламации Репнина на эту тему вселяют в его жену суеверный ужас. Страх перед волей богов. Перед поисками нечистой силы. Она согласна, все это надо продать. Вернее не продать, а подарить. Продавать все это — не к добру. Подарить кому-нибудь из местных бедняков. Например, разносчику угля.
Она напомнила ему о выходке генерала Драгомирова, который воскликнул в первые дни после их прибытия в Лондон, что следовало бы им облачиться в свои потрепанные мундиры и драные шинели и в таком неприглядном виде пройти под окнами королевского Двора, который отступился от них точно так же, как отступился он от своего родственника, царя, союзника. Для англичан это был бы величайший позор.
Репнин считал предложение генерала пустой затеей. Устрой они такую демонстрацию, они бы беспрепятственно прошли перед дворцом в сопровождении полиции, а газеты написали бы, что это были немецкие наемники из Крыма. За создание беспорядков на улице они были бы подвергнуты умеренным штрафам. В парламенте был бы поставлен вопрос о том, каким образом в Лондоне очутились генералы царского режима, отказавшиеся продолжать войну с немцами и таким образом предавшие Англию и Францию. Слава Богу, им пришла на помощь великая демократическая Америка! Леди Мэри предложила бы им приют и содержание в доме призрения. (Оппозиция при этом подняла бы крик, что они отказались зарабатывать хлеб насущный своими руками — честным трудом.)
Его апатия и пессимизм обескураживают несчастную женщину, только было поверившую в лучшее будущее. Она с самого начала говорила — необходимо было убедить Сазонова, Шульгина, Волконского выступить перед официальными кругами с требованием оказать поддержку тем, кто прибыл сюда из Крыма, Керчи и Одессы после кровопролитных сражений. Неужели Британская империя не устыдилась бы?