Прохожие почтительно относятся к слепым и всегда находится кто-то — по большей части женщина, — кто переводит их через улицу. Дальше они самостоятельно продолжают свой путь. Но долго еще в ушах незрячих звучат голоса тех, кто переводил их через дорогу, два-три слова людей, снизошедших к чужой беде, и хотя слепцы не видели ни этих женщин, ни этих мужчин, они хранят в себе мелодию их речи, утешительный отголосок какого-то лучшего мира, такого близкого — он тут, у края тротуара — и такого неуловимого. Вероятно, слепцы собирают и хранят в своей памяти ласковые эти слова, как дети коллекционируют марки далеких островов и земель.
Сразу после войны Лондон нельзя было назвать ни чистым, ни светлым, ни красивым, ни улыбчивым городом. Тем более в ту первую послевоенную зиму, которая длилась много месяцев, Лондон был столицей Тумана, простиравшегося над морем бесконечных закопченных, сгоревших, покинутых, одинаково бедных домов. Пустырь из битого кирпича, грязи, развороченного жилья, подвалов и чердаков. Из земли торчат остатки мебели, вдребезги разбитой, сваленной в кучу, обуглившейся. Кое-где из хаоса развалин проклюнулась трава. А когда весной пригрело солнце, на развалинах появились какие-то синие и красные цветочки. По вечерам из темноты этих развалин светятся в тумане зеленые глаза. (Центральная часть Лондона принадлежит герцогу Вестминстерскому.)
Пробираясь улицами среди развалин позади станции метро «Виктория», Репнин воображает, будто он плывет, а не идет. И чудится ему: Лондон — это бесконечный грязный поток, мутный паводок, он подхватил в конце концов и его и понес неизвестно куда. Скорее всего с ним повторяется вечная история о том, как человек, пытаясь вырваться из лондонской стремнины, все плыл и плыл, пока не оказался на дальних африканских или австралийских берегах. Не оттого ли, что там живет та самая птица по имени эму? Но обычно тот, кто не молод, после часа ходьбы теряет всякую надежду. К чему продолжать дальнейшие попытки? Нет тут никаких далеких берегов — а если они и существуют, пришельцы не знают, где они. Ноги наливаются тяжестью, идешь, идешь, идешь, и все это бессмысленно. Так бессмысленно бьет по воде руками утопающий, захлебываясь в волнах. Репнин в изнеможении опустился на камень. В те времена это была не редкость — люди, сидящие на кирпичах, на обломках. Лондонские развалины становились своеобразными общественными скамейками. Послужили они скамьей и для русского эмигранта, хоть он и происходил из княжеского рода. Многие придерживались того мнения, что Репнин был потомственным князем.
Мимо этих людей, сидящих на развалинах по дороге к бирже труда, прохожие спешили, не оглядываясь. От станции «Вестминстер» до улицы Чедвик было несколько сотен шагов. Пустившись дальше в путь, Репнин добрался до биржи за несколько минут. Он был направлен на второй этаж. На этом этаже в длинных и узких канцеляриях чиновники принимали нуждавшихся в работе поляков. Они сидели на деревянных скамьях, напоминавших можжевеловый приступок в исповедальне. Каждый должен был заполнить какие-то бумаги и передать их чиновнику. Репнин сел на скамью у стены и стал ждать. Жена слезно молила его быть терпеливым и проявить смирение, если надо. Вот он и дожидается смиренно.
При этом он поневоле принимается читать плакаты, вывешенные на стене и от имени муниципалитета призывающие население Лондона к экономии. (Это воззвание вызывает у Репнина горькую усмешку.) Муниципалитет ведет кампанию за подписание очередного внутреннего займа в СТО миллионов стерлингов и призывает каждого внести свою лепту.
Плакат пестрит графическими знаками фунта стерлинга: £££££.
Русскому эмигранту очертания этого знака напоминают виолончель, которая поет и для него. Лицо его искажается дьявольской усмешкой: у него в кармане сегодня не наскрести и одного фунта, да и за целый месяц не было у него подобной суммы. Чиновник за столом, принимающий клиентов, поглядывает на него с удивлением. Астрономические цифры этого воззвания Репнин конечно же воспринимает как очередную пропагандистскую утку — вся эта груда миллионов стерлингов давно уже выписана банком, а теперь производится своего рода моральное давление на жителей Лондона, в том числе и на него.
Однако и его, бездомного нищего, завораживает каллиграфическая красота знака фунта стерлингов, столь романтичного в глазах англичан. Певучая, как некая музыкальная арабеска, она ассоциируется не с начальной буквой слова свобода — Liberté, не испанского — Libertad, не английского — Liberty, а лишь со словом Libra. Мера.