Растревоженный, он встает, ощущая потребность размять затекшие ноги, и, обойдя скамейки, подходит к окнам. Перед ним еще несколько человек, пришедших раньше. По английскому обыкновению, в учреждениях и в домах зимой окна держат раскрытыми, а летом закрытыми. Из окон дома на улице Чедвик были видны развалины жилых кварталов вплоть до Вестминстерского аббатства с его кафедральным собором — красный с белым в мавританском стиле католический собор напоминает дворец Трокадеро в Париже. В Лондоне полно причудливых построек. И несмотря на отдаленность моря, над всем этим кружатся стаи чаек. С наступлением холодов чайки прилетают в Лондон и остаются здесь до весны. Расселяются по Темзе, по прудам на окраинах и просто на улицах.
В сильнейшем душевном волнении смотрит он на этих чаек, и ему вспоминается детство и чайки над Невой, а потом чайки в Португалии — Эрисейра, — где Надя лежала больная и ей так хотелось умереть.
Какое поразительное различие между теми и этими чайками. Репнин привык видеть чаек над северными морями, в Греции, но откуда они взялись над этими развалинами и обгоревшими домами? Боясь пропустить, когда будет названо его имя, Репнин возвращается на свое место и терпеливо ждет. Теперь, после окончания войны, надо было подыскать работу полякам — тем, кто с беззаветной храбростью сражался на стороне Англии и в Англии остался. Всех их надлежало превратить в ночных фабричных сторожей, каменщиков, жестянщиков. Между тем из-за незнания языка дело доходит до конфликтов и стычек, гораздо легче было договориться с теми, кто успел жениться на англичанках, немного пообтереться и знал кое-что по-английски. Многие поляки недавно вернулись с поля боя, из Италии, и теперь навеки оставались на чужбине. Они понимали, что никогда больше не увидят Польшу и свои семьи. И вот, глубоко несчастные и раздраженные, они вспыхивают по любому поводу, злясь на писарей, которые никак не могут записать их имена и фамилии. Казалось, вот сейчас кто-то из этих небритых, измученных поляков, окончательно выведенных из себя, бросится за оружием — которого у него больше нет — и рассчитается за все. Постоит за свое человеческое достоинство. Писари, производившие опрос, рассматривают в недоумении своих клиентов. Лысые, как Шекспир, но в очках. Перекрикиваются через столы. В мирное время они, по всей видимости, жили в бедности, ютясь по подвалам, недоедали, но за время войны отъелись в чужих краях, под солнцем. Отпустили усы. Приобрели зычный голос. Поляки их просто поражают — почему они выходят из себя при малейшем искажении их проклятущих имен! Писари сбиваются кучкой но нескольку человек, стараясь разобрать фамилию очередного поляка. Кашляют, плюются, роняют на пол сигарету изо рта, трубка ходит ходуном у них в зубах. Самое ужасное — писарей все это страшно смешит. Однако часто поляки абсолютно не расположены к юмору, глаза их мечут молнии. Не будь делопроизводители столь флегматичными и терпеливыми, дело давно дошло бы до драки. Но все в конце концов улаживается мирным путем. Поляк получает направление на работу и уходит, что-то бормоча себе под нос. Наконец, подходит очередь и героя нашего романа. Высокий, с орлиным носом, широкий в плечах и узкий в поясе, с красивым лицом, этот человек совершенно очевидно нравится чиновнику, и он его любезно спрашивает: «Чем могу быть полезен?» — «What can I do for you?»
Сколько уж раз доводилось Репнину слышать эту учтивую — но лицемерную — фразу, она его заранее бесит. Он называет свое имя. Подает бумаги. Говорит — вот уже больше года он не имеет работы и заработка; до сих пор существовал на собственные сбережения, однако они прожиты, ему не на что содержать жену, словом, у него безвыходное положение. До прошлого года он служил в школе верховой езды в Милл-Хилле. Но школа закрылась. Он согласен делать что угодно. Чиновник прерывает его и, взяв заполненную анкету, исчезает за шкафом, откуда возвращается сердитый по прошествии добрых десяти минут. Но его нет в списках? Не может ли он еще раз повторить свою фамилию?
Репнин отчетливо произносит: «Репнин» и пишет на бумаге свою фамилию.
Вдобавок он поясняет: это русское имя, где первая буква соответствует английскому «R», но не согласному, а слоговому, дальше следует «jе», что произносится не как в английском слове «jenny», но как в словах: «yellow, yes, yesterday». Чиновник, весь красный, кричит: «Минуточку, минуточку! Из какой он части польского перемещенного полка?»