На это Репнин отвечает: он не служил ни в каких частях польской армии, он был прикомандирован к одной из польских дипломатических миссий. В Лондоне его сначала направили в Министерство труда, чтоб он подыскал себе новое место, а оттуда послали на биржу. Он уже целый год не имеет никакой работы. Это ужасно. Ужасно. Зрачки у чиновника суживаются — ни у кого, кроме англичан, не могут так сузиться за очками зрачки, — и он говорит Репнину: вначале тот-де утверждал, что он из перемещенного польского полка, а теперь выдает себя за дипломата. Нельзя же быть до такой степени безответственным. Надо давать о себе точные данные. Кто он такой в конце концов? Офицер или дипломат?
Кто он такой?
Залившись краской, Репнин отвечает: он не утверждал, будто бы он из польского перемещенного полка и будто бы он поляк. Он русский, служил переводчиком в Польской миссии, в Париже, в ранге офицера. В первой мировой войне был русским офицером. Союзником Англии. При этом он достает удостоверение, выданное в Лондоне, на нем еще можно разобрать перечеркнутую подпись английского министра иностранных дел и печать.
На это писарь, несколько смягчаясь, возражает — его, мол, разными подписями не запугать. Прежде всего пусть Репнин принесет документ из польского перемещенного полка, и тогда он ему совершенно гарантированно подберет работу. Поляки сердятся на англичан, он это знает, потому что они не могут выговорить их фамилии со всеми этими «трш, прш, мрш» — но это не дает ему права повышать голос! У них здесь и без того забот хватает!
Памятуя о наказах жены, Репнин поддакивает чиновнику заискивающим тоном — действительно трудно подобрать работу всем иностранцам, и он поэтому согласен пойти кем угодно, хоть подсобным рабочим. Строителем, кровельщиком, почтальоном, экскурсоводом, лишь бы заработать несколько фунтов в неделю. У них кончились деньги. Положение просто безвыходное.
Делопроизводитель возражает ему: если бы он хотел, он бы давно нашел себе работу. Надо было обратиться в полицию в Милл-Хилле, они подыскали бы работу и ему и его жене. А сейчас пусть он сходит в отделение полиции для иностранцев, на Пикадилли, и пусть оттуда сообщат хотя бы по телефону, что с его документами все в порядке, тогда ему найдут какое-нибудь место. Если Репнин действительно знает столько языков, сколько указал в анкете, подобрать ему место не составит особого труда. Но без подтверждения из полиции он не знает, с кем имеет дело. Его фамилия не значится в списках. Пусть приходит завтра.
Мгновенье помолчав, Репнин устало соглашается; хорошо, он придет завтра.
Он вышел на улицу, чтобы идти в полицию на Пикадилли, совершенно убитым. Может, лучше уж обратиться в русский Освободительный комитет, который он ненавидел и где ненавидели его? Уж лучше это, чем позволить, чтобы ему, как последнему бродяге, полиция искала работу. В Комитете его хотя бы знают. У него к тому же есть письмо от Сазонова.
От биржи труда он снова идет через развалины, сквозь туман, сквозь зеленые кошачьи глаза. Шагает, шагает, шагает вдоль стены, а перед внутренним взором его проносятся картины Керчи, России, погрузки на пароход, прибытия флота в Алжир, драные сапоги, пьянство, драки и отъезд с плачущей женой в Прагу, где русский Комитет нашел для него службу.
Близился полдень, и голод давал о себе знать. Может быть, спрашивал он себя, самым разумным было бы вернуться в Милл-Хилл и оставить на завтра визит в полицию и всю эту жуткую комедию, которая происходит с ним в Лондоне? Не лучше ли порыться в своих бумагах, найти письмо Сазонова и показать его в полиции на Пикадилли? А сейчас отправиться прямо домой, где у них есть еще пока хлеб, мед, чай, а в камине горит огонь, столь приятный здесь, в Англии. Он ощущал себя смертельно усталым.
Надо быть, однако, рассудительным, вразумлял он себя, надо попытать счастья в полиции. Туман сгущается. Осенью у них снова не будет денег для оплаты жилья. В конце концов можно было бы им сказать, что у него есть письмо не только от Сазонова — у него есть рекомендация от английского адмирала Трубриджа, полученная в Турции. В тумане в Лондоне все выглядит так странно. И снова проходит он перед Вестминстерским аббатством. Ровно тридцать лет назад он присутствовал здесь на молебне, который служили за победу русского оружия. Он был в Лондоне проездом с отцом. Стоял среди генералитета. Россия в те времена была великой державой. Кентерберийский архиепископ произнес проповедь о русских победах и жертвах, говорил о царе. А теперь? Что он такое? Кто он такой? Он проходит, как тень, если вообще у него есть еще тень. Проходит, как слепой. Не имея даже собаки.