Прохожие смотрят на него удивленно.
Он идет и посмеивается потихоньку и ласково что-то бормочет — вспоминает своих собак, которые у него когда-то были. Их давно уже нет. Он оставил их в своем имении.
Наконец он спускается в метро, голодный. Станция освещена красными, зелеными и желтыми лампочками. Внизу вроде и не холодно. Из темных тоннелей стремительно вырываются поезда. Точно какие-то чудовища. С горящими глазницами. Сами собой раскрываются и закрываются двери. Заглатывают пассажиров. Вагоны наполнены безмолвными мужчинами и женщинами, они сидят в позе кукол. И он садится и ощущает себя восковой куклой.
Вы ли это, князь? Значит, вот до чего мы докатились?
Он был единственным сыном. Где теперь его мать? Он не знает даже, жива она или нет и осталась ли вообще в Санкт-Петербурге. Она давно состарилась.
Репнин понимает: вернувшись в Милл-Хилл, он солжет Наде. Скажет, что нашел себе работу. Ложь так прекрасна. Наконец-то, по прошествии года с лишним проблема с его работой будет решена. Есть все-таки Бог. От него потребовали письмо Сазонова. Он получает должность картографа в географическом обществе. Он написал книгу о Кавказе. Оценили они и подпись министра иностранных дел. Россия и в первой мировой войне помогла Англии, теперь Лондон возвращает им долги. Закрывая глаза, Репнин повторяет про себя: да, да, надо лгать. И словно бы воочию видит перед собой море, волны, погрузку в Керчи на пароход, когда он в первый раз увидел Надю. Ей тогда едва сравнялось семнадцать. Но она сказала, что ей девятнадцать.
Она была так хороша.
Неизъяснимое умиление разливается по его лицу.
Будто он снова вернулся в Россию, в Керчь.
Он чуть было не пропустил станцию «Пикадилли», а когда выбрался на поверхность, с приятным удивлением обнаружил — снова пошел снег. Направляясь к полиции, находившейся за отелем «Пикадилли», он задумался: на самом деле ему будет не так-то просто лгать Наде. Ее отец, генерал, требовал от нее безусловной правдивости. Он приучал свою дочь смотреть человеку в глаза. Генерал утверждал — даже лев не нападает на человека, если он смотрит ему прямо в глаза. Генерал был уже в годах и очень смешной. В молодости, как он сам признавался, ему приходилось обманывать жену.
Вскоре Репнин добрался до церкви святого Иакова. Все вокруг было бело, хотя транспорт мгновенно превращал снег в грязь и слякоть. Под вечер снег в Милл-Хилле приобретал фантастическую красоту миниатюры, звездно светящейся в темноте. Почему он сказал жене, что первым отправил бы на гильотину графа Мирабо? И почему Надя с такой уверенностью утверждала, что он и муравья не смог бы раздавить? Сколько всего муравьев на свете? Сколько снежинок? Сколько Репниных? Всего один. Один, и никого вокруг.
Отделение полиции для иностранцев в то время находилось в одном из переулков позади отеля «Пикадилли», напротив испанского ресторана «Мартинез», отлично известного Репнину. Вход в ресторан утопал в голубых ирисах, словно бы вся Севилья переместилась вместе с ними в Лондон. В первые годы войны ресторан этот служил местом встречи не только русского комитета. Здесь собирались за обедом короли. Поэтому в ресторане «Мартинез» сходился высший свет русской разорившейся аристократии. Сыновья русских прославились во французской и английской авиации. И Репнин появлялся здесь с Надей. Тут они видели греческого короля, он приводил сюда обедать свою возлюбленную, англичанку, видели и престарелого долговязого норвежского короля, но того женщины больше не интересовали. Он был в восхищении от собственного сына.
Старость печальна и тиха.
Сейчас они не в состоянии были обедать тут с Надей. Это непомерно дорого для них.
Тогдашнее их русское общество приходило сюда и потанцевать под пушечную пальбу; танцы устраивались в подвале. В подвал спускались по лестнице, при этом дамские шелковые юбки — что, впрочем, было предусмотрено — вздувались наподобие черных тюльпанов.
По этому поводу было много смеха, как в Санкт-Петербурге.
Над рестораном была легкая крыша. В испанском духе. Но тег кто танцевал по ночам в подвале, не знали об этом. Одной-единственной бомбы было достаточно, чтобы ресторан со всеми гостями был спален и разнесен в клочья под ритм пасодобля. Впрочем, такое могло с ними случиться на каждом шагу.
Однажды ночью компания русских разорившихся богачей, чьи сыновья были уже не похожи на своих отцов, высыпала на улицу и очутилась перед отелем «Пикадилли» как раз в ту минуту, когда бомба обрушила его стены и разметала по асфальту мертвых и раненых; бледные, в крови, они лежали среди разбитых кирпичей. Прибывшие пожарные и санитары облегчали муки тяжелораненых черным, как отрава, неизменным в Англии чаем. Тут же делали инъекции морфия. Никто не кричал. В Англии умеют молчать. Никто не стонет.