— Эй, Жан! — снова кричит из-за перегородки Зуки. — Сапожнику вовсе не обязательно быть патриотом. У сапожника нет своего отечества. Когда сапожник сдохнет, никто о нем в его отечестве не вспомнит. Для сапожника нет места в своей стране. И среди мимоз ему нет места. Для него весь мир — дом. Оставались бы вы лучше в Лондоне. Признавайтесь, сколько с собой повезете? Тысячу фунтов? Или две? Или сто? А может быть, миллион?
— Миллион! — кричит через доски мосье Жан, он рассержен.
И чтоб избавиться от насмешек своего старого друга, начинает показывать новому клерку пыльные бухгалтерские книги. Это ведомости, реестры, инвентаризация, переписка, все покрыто пылью. На столе у него только графин с водой и множество перьев и скрепок. На особом месте в несгораемом шкафу, который он открывает ключом, лежат чековые книжки. Здесь же и стальной ящичек с личными деньгами семейства Лахур. Вот как ведутся расчеты в Бельгии, и вот как в Англии, посмеиваясь, показывает мосье Перно. Все точно так же, только наоборот. Различие небольшое, но нелепое. Все это новому клерку предстоит освоить за месяц. Он показывает личные счета и заказы клиентов, охотников, среди них есть и коронованные особы, принцессы, миллионерши. Эти дамы, не успев оплатить старый счет, уже открывают новый. Не успеет клиент рассчитаться за седло, или сапоги, или шесть пар дорогих женских туфель, как уже заказывает новых пять. Так уж у них повелось. Таковы эти богачи. Вечно в долгах. Не дай бог ему поторопить с оплатой или пожаловаться на должника.
— Наше заведение никогда себе не позволяет такого. В конце года долги списываются. И предаются забвению. Bad debts!
Ошеломленный, слушает герой нашего романа откровения мосье Жана. Переминается с ноги на ногу, присматривается, озирается. Наконец мосье Жан объявляет, что передачу преемнику трехногого табурета следует отметить. И приглашает всех на бокал вина.
— Собирайтесь, синьор Зуки! — кричит он. Он переодевается и рассказывает своему преемнику про себя: во время первой мировой войны он был сержантом, мотоциклистом, стояли они под Верденом. Ковырялись в грязи на расхлябанных дорогах. А через некоторое время попали в настоящий ад. Его натруженные, налитые кровью глаза блестели.
— Ну где вы там, Зуки? — крикнул он через загородку.
Отличное это было время. Первая мировая война. И он, и его жена были тогда молодые.
— Другие тоже были тогда молодые! — слышится голос Зуки из-за переборки.
Перед уходом Перно показывает Репнину, как пройти в уборную. Она находится в конце темного коридора, все глубже уходящего в землю, подобно катакомбам. Мосье Перно вне себя. Эта уборная, говорит он, предназначена и для мужчин, и для женщин. В Англии такие вещи строжайше запрещены. Законы у англичан невероятно строгие. Но тем не менее оставляют возможность для всяких лазеек.
Для героя нашего романа началась новая полоса жизни в Лондоне. Теперь он каждый день рано утром являлся в лавку. Весь день проходил у него расписанным по минутам, словно бы такт отбивали часы на башне Парламента. Бухгалтер фирмы «Paul Lahure & Son» вводит его в курс дела, показывает, как выплачивать суточное жалованье, производить расчеты, вести переписку. По вечерам жена с нетерпением ждет его возвращения домой. Она страшно волнуется: сумеет ли он справиться с новыми обязанностями и заменить француза? И с пристрастием расспрашивает мужа, что за люди окружают его теперь в Лондоне.
Муж рассказывает, как он, побрившись наспех, несется со всех ног на станцию подземки и врывается в красные вагоны метро. Народу в них полно. Он едет до Лондона и выходит на Пикадилли, англичане считают ее красивейшей площадью в мире. Еще бы — центр Империи! (По мнению мосье Жана, — это одна из самых уродливых площадей в Европе.) Здесь, словно из могилы, он выходит из подземки на поверхность. Ежедневно вместе с ним такой же путь проделывают несколько сотен и тысяч подсобных рабочих, подмастерьев, ремесленников, а также посудомоек и разного рода стенографисток и дактилографисток или, как их тут называют, секретарш. Молоденькая секретарша есть буквально у каждого англичанина. Когда у англичанина умирает жена, а сам он достигает семидесяти лет, он женится на секретарше. При этом делается заявление: это, мол, давняя привязанность. Секретарша получает свое лишь после, по завещанию. Все это он рассказывает с бесстрастным выражением лица, и жену его это страшно сердит. А он продолжает рассказывать, как невероятно переполнены вагоны. Поневоле ощущаешь на себе то чье-то дыхание, то прикосновение женской груди. Или жаркого бедра. Женщины смотрят на тебя остановившимся взглядом. Англичанки не прочь получить удовольствие втихаря. Иной раз с ним пытаются заигрывать и мужчины. С этаким отсутствующим видом. В Лондоне полно напудренных типов с невинным выражением лица. Бывает, они ищут любви в переполненном вагоне. Нередко их забирают прямо в подземных уборных. Достаточно такому субъекту улыбнуться своей избраннице мужского рода, как он оказывается в тюрьме. (На днях именно за это был брошен за решетку один из известнейших лондонских артистов, исполнитель шекспировских ролей.) Жена умоляет Репнина прекратить об этом и рассказать ей о работе.