Так вот кто будет угрожать ее семейной жизни в Лондоне, думает его жена, но, естественно, ничего ему не говорит. Она по голосу чувствует это. (Мужья такие глупые, они не умеют этого скрывать.)
Но его никто из этих женщин не интересует, говорит ее муж. Его мысли по-прежнему заняты Россией, и женщинам в душе его нет места. По крайней мере чужим, такое ему не грозит. Вот если бы он мог сделать что-то для своих, для тех людей, которых они вывели из Керчи, или вообще для русской эмиграции, и для нее, в этом их бедственном положении, возможно, он бы испытал волнение в крови, но только не из-за мисс Мун, нет, нет. Увидеть ее голой в подвале — это все равно что созерцать прекрасные тела деревянных кукол, манекенов в витринах, наряжаемых по утрам, когда он проходит мимо по дороге на службу. Этот вид любви в подвале фирмы Лахур, ибо другой любви между ними быть не может, давно уже его не привлекает. Будь он в силах удержать несчастного Барлова от самоубийства — вот тогда бы он еще раз пережил сердечный трепет, но эта красивая девушка не может его вызвать. Окажись она даже в поясе невинности.
С этой треугольной черной бородой, какой не носил больше никто в целом Лондоне, лицо его казалось страшно бледным, а черные огромные его глаза лишь подчеркивали бледность. Он смотрел на жену так, словно она растворяется в тумане и он провожает ее взглядом куда-то вдаль. Безмерная печаль разлилась по его лицу, горбоносый профиль выражал страдание. (Впервые увидев его в Керчи, Надина тетка воскликнула: «Это, верно, азиат какой-нибудь? Ну форменный итальянский бандит. И откуда только у русского такие черты?»)
Надя с легким смехом следила за рассказом мужа, в то же время не переставая тревожиться про себя. Эта тревога возникала у нее всякий раз, когда она, к изумлению своему, замечала, что ее муж, наконец-то получив место и заработок в Лондоне, по-прежнему невесел и молчалив. Как всю прошедшую зиму, хотя у них все это время повторялись страстные и бурные встречи, когда она возвращалась из города по вечерам. Они забирались, спасаясь от холода и голода, в постель, и стоило ей проявить желание, как она оказывалась в его объятиях, неизменно доставлявших ей наслаждение все эти долгие годы, прожитые с ним в браке. Наслаждение, венцом которого был крик опаляющей, как раскаленные угли, страсти. Высокий, со смуглой кожей, какая бывает только у ловцов жемчуга, этот человек, бывший столько лет ее мужем, доводил свою жену, которая была моложе его, до исступления, и это повторялось каждые два-три дня с таким же безумием и стенаниями. Как часто, скитаясь по Лондону в надежде продать свои куклы, думала она: все отнял у нее Господь — и знатную фамилию, и земли, и поместье, и роскошную и беззаботную жизнь в высшем свете, зато он дал ей любовника взамен, которым она восхищалась, теряя сознание в его объятиях, от его поцелуев. (Правда, другого мужчины она не знала.) Ее приятельницы никогда не отзывались с воодушевлением о своих мужьях. Зато все они заглядывались на ее мужа. Что привлекало в нем женщин? Атлетическое сложение, лицо или эти глаза? Надина тетка со смущением ей признавалась: «Сущий дьявол этот твой Репнин. У-у, черный дьявол!» Дьявол, но о чем другом и остается мечтать женщинам!
Мозг Репнина сверлили скрипучие голоса лондонских нищих, оглашавшие одну из самых фешенебельных улиц Сент-Джеймса в Лондоне.
Нищих в Лондоне нет. Побираться запрещено. Однако не запрещено быть уличным певцом. Попадаются и приятные голоса. Некоторые исполняют старинные песни, оживляя пением улицы Лондона, как их предшественники в восемнадцатом веке, а надо сказать, эти старинные английские песни бывают очень трогательны. Но многие певцы уже состарились. Теперь это не певцы, а обыкновенные нищие. Один такой нищий через день появляется на фешенебельной лондонской улице Сент-Джеймса. Поет скрипучим, как у попугая, голосом. Он почти совсем слепой и движется вперед, повернув лицо вбок к обочине тротуара, о которую постукивает палкой. Мимо него проносятся автомобили. Так и кажется, вот сейчас они его заденут и поволокут за собой.
Этот нищий приходит на свое обычное место в одно и то же время, около полудня. Однажды Репнин вышел на него посмотреть. И застал картину, которую не думал увидеть в богатейшем городе Лондоне. Как раз в полдень к тротуару подкатил огромный черный «Роллс-ройс». Машину, видимо, намеревались остановить перед лавкой.
Заметив нищего, шофер притормозил и стал пережидать, когда удалится внезапная помеха. Он дождался, когда нищий закончил пение, и лишь тогда отворил дверцу машины и, сняв фуражку, произнес, словно извиняясь: «Сэр!» Из машины вылез эксцентричный старый господин. Господин посмотрел на удаляющегося нищего и покрутил головой.