Раскладное кресло за шесть пенсов давало ему возможность часами наблюдать окружающую жизнь, точно с палубы проплывающего мимо берегов корабля. Воробьиные стаи, прилетевшие сюда из Испании, вились вокруг каменных громад домов, а по воде величественно скользила пара пеликанов, в точности таких же, каких когда-то получил в подарок от русского посланника король Чарльз I, которому отрубили впоследствии голову. Помимо этих неожиданных ассоциаций с далеким прошлым, внезапно пришедших ему на ум, когда он смотрел на пеликанью чету, остающуюся почти неподвижной на воде, ничего нового не было для него в этом церковном сквере. И однако именно здесь в нем пробуждалась потребность снова быть таким же, каким он был когда-то, в другой жизни — в молодости, в России. Он вскакивал и подносил складные кресла пожилым дамам, пришедшим прогуляться в сквер. Уступал свое место любовной паре, жаждущей уединения. И пересев куда-нибудь подальше, смотрел на распустившиеся цветы. (Рододендроны — неизменные рододендроны.)
А спустя несколько дней он встретил в сквере подростка с ножом.
Было это в пятницу. В тот день он вообще не обедал. В лавке у него было много хлопот, и он вышел в перерыв из подвала посидеть положенный ему час в сквере у церкви. Тут он и заметил этого подростка, на вид ему было лет пятнадцать, а может быть, и все восемнадцать. Волосы у него были светлые, как солома. Он был очень красив, этот мальчик, с лицом ангела, что так часто встречается у английских детей, но при этом у него были страшные остановившиеся глаза. Светло-голубые. Взгляд их был почти безумным. Одет он был в диковинную смесь обносков с барского плеча. Лондонские мусорщики и прочая беднота нередко щеголяют в подобных нарядах. На нем было что-то вроде форменных брюк колледжа Eton, посещаемого сыновьями аристократов, профессорского сюртука, голубой пилотской рубашки, а вокруг шеи был обмотан белый шелковый шарф из гардероба какого-то светского льва. На ногах были огромные поношенные ботинки с высокими каблуками. Подросток неподвижно лежал, точно труп, в своем кресле и вдруг с неожиданной грубостью спросил Репнина: «Который час?» «What’s o’clock?»
В сквере отлично слышен бой курантов с башни Парламента, и герой нашего романа невольно подумал: «Почему он спрашивает меня об этом?» Но потом ответил:
— На моих часах половина второго. It’s half past one by my watch.
Мальчик вежливо поблагодарил его: спасибо!
Герой нашего романа заметил, просто так, чтобы сказать что-то еще:
— Вы, наверное, торопитесь? Are you in a hurry?
Мальчик поднял глаза и смотрел на него холодным и презрительным взглядом минуту-другую, а потом объяснил ему причину, заставляющую его поминутно сверяться с часами. Господин, как он понял, иностранец, поэтому он ему может довериться. Дело в том, что он выследил одного офицера, которого искал несколько месяцев. Этот офицер оставил под Арнемом его раненого брата, хотя обещал вернуться за ним. Офицер переправился через канал на надувной лодке, но не вернулся за братом. Его брат потерял много крови и умер. И теперь, сказал парнишка, он хотел бы встретиться с этим офицером. Повстречаться с ним, имея нож в кармане. Ему удалось разузнать, где обедает этот офицер.
Все это парнишка сообщил, понизив голос, и, опасливо вытащив его из кармана, показал Репнину длинный шотландский нож.
Затем мальчик встал и пошел в направлении улицы Сент-Джеймса. Вскоре он исчез из вида.
На первых порах герой нашего романа, ошеломленный, не знал, что и подумать: было ли это в действительности или ему привиделся сон. А может быть, это детская похвальба. Мальчишеская бравада. Но тут ему вспомнились глаза парнишки и захотелось броситься ему вслед, окликнуть его. Возможно, этот офицер ни в чем не виноват? Может, он не мог возвратиться. При всем своем желании не мог. Через этот канал. Да и кто знает, какие события происходили в тот день под Арнемом?
Несколько мгновений Репнин оставался неподвижным, точно прикованный к своему креслу, а когда вскочил, мальчишка скрылся. Оставалось лишь утешаться, что ничего страшного не произойдет. Нож не будет пущен в ход. Скорее всего дело обойдется шумной сценой с криками и бранью и мальчишка будет выкинут из ближнего клуба, где обедает офицер. Во всяком случае не следует вмешиваться в эту историю.
Но лицо мальчишки, его остановившийся взгляд и рука, тянущаяся к ножу, весь день стояли у Репнина перед глазами, пока он, не поднимая головы, работал в лавке.