Словно побуждаемый кем-то, Репнин продолжает читать объявления. Вдова офицера снимет меблированную комнату или маленький домик где-нибудь в тихом месте, на берегу моря. За небольшую плату. У нее малышка и двое сыновей. Значит, муж ее погиб в самом конце войны. И она осталась с детьми одна. Другая офицерская вдова — молодая, любит музыку — ищет через газету такую же молодую вдову, чтобы разделить с ней дом, которым она владеет в окрестностях Лондона. У нее годовалый ребенок, и она ничего не будет иметь против, если и у будущей ее подруги также будет ребенок. Что это? — с грустью спрашивает он себя. Необеспеченность? Или жажда вырваться из одиночества и объединить с кем-нибудь свою жизнь? Необязательно с мужчиной. Репнин хмурится, проводит рукой по лбу. Никогда не приходилось ему думать о судьбе оставшихся после войны вдов. Вдова офицера сообщает, что сдает квартиру. Со всей обстановкой и посудой. Предлагает при этом свои услуги. Сколько таких вдов теперь на свете? Раньше он как-то не задумывался о них. Он думал только о погибших. А вот и еще объявление: вдова предлагает квартиру, однако тональность этого объявления совсем иная. Квартира у нее удобная и красивая, и она хотела бы принять у себя гостя, который мог бы ей за это платить особо. Нормальное явление, не следует думать об этом плохо — ну что ж, если гость имеет возможность платить, почему бы ему не стать платным гостем? Paying guest.
И все же какой-то горький привкус остается у него от этого объявления. Слишком уж легкомысленной кажется ему эта вдова. Но с другой стороны, жизнь так тяжела. А что, если бы в этом журнале были опубликованы объявления всех вдов унтер-офицеров, капралов и рядовых, отдавших свои жизни за короля и отечество? For king and country. И чтобы отвлечься от этих мыслей, Репнин вытаскивает из кипы журналов иллюстрированное издание посвежее. Нечестивый между тем, прячась по темным углам лавки «Lahure & son», продолжает и дальше смущать Репнина, подсовывая ему иллюстрации, вызывающие в нем после первого столбняка громкий смех.
На первой странице — цветная иллюстрация с изображением красавицы. Жена коменданта лейб-гвардии двора. У нее классические черты лица, словно бы она сошла с какой-нибудь античной амфоры. Полуобнаженная грудь, кожа оттенка розоватого жемчуга. Своей изумительной рукой она придерживает на груди прозрачную вуаль цвета голубоватых белых роз. Эти голые плечи кажутся неземными, мраморными, в них нет ничего плотского, напоминающего о еде, пережевывании пищи, ожирении. Головка божественной формы. Ее венчает темная копна волос с мягкими волнами. Высокий лоб без единой морщинки. Густые темные брови, классический нос — с необыкновенной линией узких ноздрей, как будто этой женщине никогда не приходилось задыхаться от страсти или усталости. Рот, как два лепестка алой розы, приводил на память сказочных красавиц Востока. И вся душа ее светилась в черных глазах с большими чистыми белками, осененными длинными темными ресницами. Дивная женщина.
Это его Надя, только черноволосая — подумал Репнин. Таких женщин можно было встретить когда-то в Петербурге. На второй странице была помещена цветная фотография герцогини Ратлендской. Типичная английская красавица. Интересно, однако, сколько на свете таких женщин? Сколько раз пришлось ей мыть посуду? Молодая женщина, сохранившая девичью стройность фигуры, сидит, опершись локтем на огромный фолиант в кожаном переплете. Почему? На ней платье цвета синих тюльпанов, с тремя большими пуговицами на талии и глубоким вырезом на спине. Рука, опершаяся на фолиант — скорее всего монастырский, — казалось, принадлежала юноше — с длинными, сильными красивыми пальцами стрелка. Голова, повернутая в полупрофиль, напоминает голову прелестного английского мальчика. Темно-рыжие волосы, разделенные сбоку пробором, падают на плечи буйными завитками. Лоб у нее необычайно высокий, обтянутые мальчишеские скулы, губки бутончиком, длинные золотистые брови и слегка вздернутый носик, как это бывает у хорошеньких мальчиков. Но самым прекрасным у этой женщины, как и у той, были глаза. Светло-голубые, зеленоватые, окруженные большими белками. В них был абсолютный покой. Ни тени волнения. Изящные линии шеи, что особенно ценится у англичан, переходили в линии покатых плеч. (Вот уж поистине лебединая шея.)
Да, такие красавицы некогда были и в Санкт-Петербурге, и в Париже. Интернационал аристократов и их жен. Его предок князь Никита Репнин, маршал Российской Империи был очарован ими в Париже Бурбонов. Но для чего ему смотреть на них, сидя в этом подвале? Что заставляет его с мефистофельской усмешкой листать в полумраке подвала модные журналы, оставленные на столике лавки Лахуров женой француза? Вот перед ним фотография молодого, популярного эстрадного певца по имени Адам, кумира лондонских девиц. У него рыжая жесткая стрижка, глубоко посаженные глаза. Целая компания — доктора, священники, профессора, среди них и несколько дам — беседует с молодым человеком о сексе. Репнин взбодрился и стал читать дальше. Он вспомнил слова медицинской сестры, сказанные в церковном сквере: секс — корень жизни.