Репнин дергается, бормочет во сне, однако все еще не просыпается.
Охваченные любовной истомой, толпы оголенных людей извергают гейзеры огненной плазмы, из глоток мужчин несутся призывные вопли котов, из глоток женщин — стоны насилуемых кошек. Призраки безобразных телес вздымаются вокруг, подобно громадам зданий, подступают вплотную к лавке Лахуров. Перед ним открываются вагины улиц, вздымается ввысь огромный фаллос колокольни святого Иакова. К нему приближается знакомый, но непомерно огромный и страшный глаз. Это Надя. Она шепчет ему: «Где любовь, Коля? Где ой, божественный экстаз любви? Разве секс и есть любовь?»
Репнин дернулся и проснулся, сквозь сон до него доходило слабое дребезжание звонка. Он вскочил и увидел в витрине над хрустальной моделью женской ноги лицо жены. Надя. Она пришла за ним со своими коробками.
Он открыл ей дверь, она стала просить прощение за опоздание. С трудом доехала. Вагоны переполнены. Когда он попал в полосу уличного света, она испугалась: что случилось? Почему у него такое ужасное выражение лица?
Закрыв за ней дверь, он тихо сказал: ровно ничего не случилось. Он задремал. Видно, устал. На часах колокольни святого Иакова одиннадцать, и в вагонах подземки не будет много народа. Он очень рад ее видеть. И честное слово, как хорошо, что он родился русским.
И между тем как она испытующе смотрит на него, беря его под руку, он бормочет: «Я бы мог ее любить, даже если бы мы жили с ней, как брат и сестра. Без всякого секса».
Она смеется приглушенным смешком, Репнин тем временем останавливает такси, оно отвезет их до станции, откуда им уже без пересадки до Милл-Хилла.
БЕЛЫЙ ЭСКИМОС
Неважно, был ли он князем или нет, но после приключения в сквере с медицинской сестрой и разглядывания фотографий новобрачных, Репнин решил отказаться от своего глупого намерения искать знакомств по лондонским паркам.
Начиная с этого дня, Репнин, придя в сквер, занимал свое кресло, если оно было свободно, избегая всякого общения. Если его раскладное кресло, на котором он обычно отдыхал, было занято, он садился куда-нибудь еще и разглядывал пеликанов.
Если кто-нибудь из соседей, мужчин или женщин, пытался с ним заговорить, он с холодной мрачностью бросал в ответ два-три слова, хоть и старался быть вежливым. И продолжал жевать свой сандвич, проглядывая газеты, — эти газеты из лавки Лахуров служили ему прикрытием от любопытных взглядов женщин и девиц, проводивших в сквере час-другой обеденного перерыва.
В основном это были продавщицы с соседних улиц.
С той же решительностью пресекал он всякую попытку с ним заговорить. Впрочем, представители мужского и женского рода, из так называемого низшего лондонского сословия, часто имеют в своем лексиконе всего каких-нибудь два-три слова, которыми они и могут обменяться. Это сто раз повторяемое «So sorry» и тысячекратное «thank you». Да еще невнятное «да» или «нет». Yes. No. Точно таким же образом отныне разговаривал с Лондоном и Репнин.
Потом он лежал с закрытыми глазами в садовом кресле, не желая заводить никаких знакомств ни с мужчинами, ни с женщинами, никого ни о чем не желая спрашивать, ни о чем никому не желая рассказывать.
Но все же порой, когда в сквере играла музыка, он, размякая душой, грустил о том, что он так одинок среди всех этих людей, с которыми во время войны делил и добро и зло. Больше всего удивляло его одно обстоятельство: с кем бы он ни познакомился, все в один голос твердили, что в любой другой стране — в той же Америке — ему было бы легче, чем в Лондоне. Там он мог бы иметь нормальную работу. Нормальный заработок. И жил бы себе припеваючи. Казалось, они только о том и мечтают, чтобы их оставили в покое на этом их острове и чтобы все чужие убрались отсюда восвояси. Дикие советы дает ему и новый управляющий, появившийся в лавке Лахуров, Mr. Robinson. Во-первых, Репнину необходимо сменить фамилию. Он платит десять шиллингов и получает новую. По собственному выбору. Управляющий советовал бы ему взять какую-нибудь русскую фамилию, особенно популярную в настоящее время в Лондоне. Скажем, Жуков или Рокоссовский. Это не возбраняется. Кроме того, зря он представляется капитаном. Надо называть себя бароном, графом или князем. Большинство поверит ему на слово. Без всяких доказательств. (И у дам обеспечит успех, — добавляет Зуки.) Закон запрещает использовать титул лишь для денежных махинаций и для одалживания денег у женщин. К тому же он зря, по мнению мистера Робинзона, примирился со своей службой в подвале. Подумаешь, должность клерка. Это ничего не дает. Лучше бы ему устроиться швейцаром. Вот где действительно деньги сами в руки плывут. Тут тебе и чаевые за вызов такси. Особенно вечером, во время разъезда по театрам. Подержишь раскрытый зонтик, пока дама из подъезда отеля нырнет в машину, и снова получаешь. А ведь в Лондоне, не надо об этом забывать, дождь идет довольно часто. При обмене денег иностранным гостям из отеля можно и вообще неплохо заработать. Но больше всего получаешь за выгуливание собачки. По утрам собачку необходимо вывести на травку. Старые дамы платят за это не только улыбкой, но и щедрыми чаевыми.