Невеселый возвращался Репнин в тот вечер домой. Новый управляющий явно что-то против него затаил. Но рассказывать об этом жене ему не хотелось. Репнин молчал. А жена его в тот вечер, напротив, была оживленной и разговорчивой. Школа моделирования, финансируемая какими-то английскими благотворительницами, нашла ей работу. Ей поручалось для хозяина небольшой фабрики кукол, еврея, бежавшего в Лондон из Германии, сделать куклу-эскимоса. Этот фабрикант привез технологию производства одной ткани, пушистой, как снег или перья, но при этом сделанной из стеклянного волокна. Маленький белый эскимос готовился для Британской национальной выставки. Он должен был продемонстрировать новую ткань. Фабрикант получил на нее заказ.
Итак, с приходом лета в их дом, пропахший сыростью и гнилью, вошла госпожа Надежда, опаснейшая обольстительница среди земных богинь. Понурившись, слушал Репнин прогнозы своей жены о том, как безбедно и счастливо они теперь заживут. Он усмехался. С тех пор, как она записана в школу моделирования женского платья, этот огромный город, столь враждебный и недружелюбный по отношению к нему, казался ей добрее и лучше. Ей поручили сделать куклу-эскимоса, и она была уверена, что сделает хорошенького белого эскимоса. Люди к ней необыкновенно внимательны. Она окружена заботой. При ее появлении с громоздкими коробками, на вид такими тяжелыми, хотя на самом деле они легкие, перед ней тотчас же открываются двери самых роскошных магазинов, куда ей и входить с ее коробками нельзя. А бывает, доносят коробки по лестнице к двери. Спрашивают, не тяжело ли ей. Подставляют стул.
Изнеженная и надменная генеральская дочка из Санкт-Петербурга часами рыщет теперь по лондонским окраинам, спускаясь в подвалы дешевых лавчонок, нередко сбывающих контрабандный товар. Она ищет шелк. Он нужен ей для кукол. С беспечной улыбкой проходит она по темным обшарпанным улицам восточного Лондона с его зловещей славой и заложенными на засовы дверьми. А ведь Лондон и окрестности с его многомиллионным населением кишит сомнительными типами, извращенцами всякого рода, гомосексуалистами, не говоря уж о садистах, которые приканчивают женщин. Но даже на самых отдаленных окраинах жену Репнина ни разу не коснулось ни одно дурное слово. Напрасно муж в ужасе умоляет свою жену держаться в стороне от опасных окраин, она не слушает его и ради экономии пускается на поиски самого дешевого шелка.
Есть там одна улица по названию «Улица дохлых собак». На углу этой улицы находится еврейская лавчонка, где хозяин с тремя сыновьями продает шелк, кружева и пуговицы. Все трое сыновей у него дебилы. Они согласны отрезать ей и по пол-ярда ткани, если надо, а младший старается прирезать ей хоть капельку лишку. Он до того в нее влюблен, что при появлении Нади начинает скакать возле нее, визжать, оттирая остальных братьев, а после того, как обслужит ее, на прилавке остается груда шелковых и бархатных обрезков, отхваченных дебилом впопыхах, вперемешку с ножницами и мелками. Отец носится за ним по лавке, норовя отлупцевать линейкой по рукам. Надо же наконец привести парня в чувство.
Несколько раз ей удавалось пристраивать свои куклы для продажи в одном из центральных магазинов игрушек. Для того чтобы получить за них деньги, она должна была подойти со счетом к шефу отделения, надутому субъекту. Подчиненные перед ним буквально трепетали. Оробела и Надя, представ перед ним. Однако, едва лишь взглянув на нее, престарелый господин, единолично определяющий размер ее заработка, расплылся в приветливой улыбке и, забрав счет, стал сам ходить с ним от одного делопроизводителя к другому. Когда все было готово и ей оставалось лишь получить деньги в кассе, шеф любезно попрощался с ней и сказал: «Thank you, madame Nadia!»