- Там, кажется, нужна помощь, - сказал я, когда смог оторваться от неё.
- Не надо, пусть плачет. Иногда это помогает лучше всяких слов.
- Но так нельзя, надо помочь...
- Пусть плачет...
Всё происходящее, всё непонятное до недавнего времени, теперь казалось мне совершенно правильным и нестрашным, просто чуть запутанным. Я понял, что мне предстоит увидеть и понять то, что ещё несколько часов назад никак не касалось моей души, моих переживаний, моего существования.
- Я не могу сейчас пойти с тобой к тебе, - произнесла Роза и прижалась ещё сильнее своим обнажённым телом ко мне.
- Хорошо, - выдохнул я, - я всё равно придумаю, как нам быть вместе. Ведь ты не зря встретилась мне там, на дороге.
- Пойдем, я покажу тебе кое-что, и ты всё обязательно поймёшь. Ты всё узнаешь. Всё вспомнишь.
Я опять услышал сквозь слова Розы плач, но уже не рвался на помощь. Я желал следовать только за ней.
V
V
- Идём! – Роза улыбнулась и подмигнула. – Сейчас ты всё поймёшь. Ты всё вспомнишь.
Она взяла меня за руку. Её тело сверкало, словно было покрыто серебряными искорками, а голубые глаза в этот миг казались бесхитростными.
Белая, залитая лунным светом комната, стала меня тяготить. Мне захотелось немедленно покинуть эту неестественную глухую пустоту, словно она выдавливала меня, гнала. Я последовал за Розой, уже ничего не спрашивая, лишь повинуясь своему прекрасному проводнику.
Мы вышли за дверь в знакомый коридор, но и он изменился; появилась ещё одна дверь, которой не было, так как данная стена до этого момента была уличной. Роза ступала тихо, чтобы половицы пола не скрипнули, и подвела меня к двери, которая была выкрашена в ядовитый синий цвет. На дверь был наклеен огромный плакат, где красными буквами было написано: «Модели платья и белья для индивидуального пошива», а чуть ниже «Госбельё 1929». И вся эта реклама красовалась на фоне трёх нарисованных девушек, одетых по советской моде двадцатых годов. Роза толкнула дверь, и мы вошли в странное прокуренное помещение, где стоял большой стол, два шкафа, с торчащими оттуда рулонами тканей различных расцветок и фактур. Напротив окна стояли два манекена, разодетых в самые дорогие и красивые ткани, которые были прибраны булавками и украшены длинными бусами. На головах манекенов были водружены модные по тем временам шляпки-колокол, отделанные брошами и перьями. Всё это показалось мне до боли знакомым, хотя я прекрасно понимал, что это невозможно. Невозможно хотя бы потому, что меня в те годы не было на свете. Но как объяснить самому себе, откуда я помню этот запах, эти потёртые шкафы, эти ткани в рулонах. Вся эта великолепная нелепица на какое-то время отвлекла меня от Розы. Я продолжал рассматривать шкафы, стулья, что стояли возле массивного стола, разбросанные на нём модные журналы, мелки, пепельницу, и булавочницу с фермуаром, что лежала возле кипы каких-то бумаг и документов.
- Ну, - прошептала Роза, - как тебе?
Она подошла ко мне сзади и, положив одну руку на плечо, второй провела по моим волосам.
- Я всё это помню, - так же тихо ответил я, собираясь с мыслями. – Как такое может быть?
Я развернулся к Розе и смог только сглотнуть. Передо мной стояла жгучая брюнетка с короткой стрижкой, в модном платье с заниженной линией талии и в туфлях с ремешками. Между пальцами левой руки она держала длинный мундштук с папиросой. Игриво приподняв бровь, Роза по-хозяйски отправилась прогуливаться вдоль шкафов с тканями. Конечно, ведь я точно знал, что это было её ателье.
- А меня теперь вспомнил? – спросила она не глядя на меня. – Ты не мог меня забыть.
- Но... как я могу тебя помнить, – начал было я, и осёкся.
Из марева памяти вырвалось на свободу яркое воспоминание, ловко обходя сети и ловушки недозволенного.
- Здесь, помнишь? – Роза потушила папиросу и подошла ко мне так близко, что я успел заметить, как её глаза снова поменялись и стали серыми, с очень длинными и пушистыми ресницами.
Не моё воображение рисовало эту манящую чувственность. Не обманчива была картина, представшая передо мной. Страсть искусно подала себя, свивая из подобного, замысловатый узор игры вне времени и пространства.
Я замотал головою. Рука сама собой поднялась ко рту, и я прикрыл ладонью губы. Сердце опять заколотилось быстро-быстро, не давая спокойно дышать.