- Не может быть, - едва произнёс я. – Ты?
- Я, не сомневайся.
Поверить в то, что это происходит со мной, было трудно, как трудно поверить в то, что луну на небе до сих пор не сменило солнце.
- Прости меня, – проговорил я и сам ещё точно не понял, за что попросил у неё прощения.
- Главное, что ты вспомнил меня.
- Ты больше не исчезнешь? – я продолжал восторженно разглядывать Розу.
- Нет. Но нам всё равно придётся расстаться.
- Почему? Разве я не нашёл тебя?
- А ты здесь не за тем, чтобы найти меня.
Я крепко прижал её к себе, и мне самому стало страшно оттого, что я мог сделать ей больно.
- Зачем тогда? – прошептал я.
- Ты всё поймёшь.
Она тоже прижалась ко мне и приникла к губам. Поцелуй поразил нас обоих, как гром небесный. Мы не могли сделать друг от друга и шага; нам одновременно стало до одури страшно. Роза попыталась чуть отстраниться от меня, но я крепко держал её за руку.
- Нет, не делай этого, - громко, почти приказывая, произнёс я. – Только не сейчас.
- Не бойся, это ещё не всё.
«Милый... Родной...»
Откуда этот голос. Кто и кого может звать, если кроме нас с Розой нет никого на много миль вокруг.
- Ты слышала? Здесь есть кто-то ещё?
- Нет, - она грустно усмехнулась. – Это тебя. Тебя зовут, и ты скоро уйдёшь.
- Мне нужна только ты. Ты же это знаешь.
Её губы просто сводили меня с ума, а длинная шея, с повязанной на ней тонкой чёрной ленточкой, была создана для моих поцелуев. Кто меня звал и зачем – было безразлично.
- Нет, не торопись, - произнесла Роза и остановила меня, когда я наклонился к ней, желая вновь сорвать поцелуй. – Это ещё не всё. Это не вся я. Это лишь начало. И это уже не я. Я – там.
Роза улыбнулась и, словно по её приказу, комната-ателье для респектабельных особ и жён партийных работников, стала меняться. Манекены, ещё недавно разодетые по моде, чуть сдвинулись вглубь, и на их место, словно неоткуда выскользнуло перекрытие, на котором аккуратно были развешаны плакаты, агитирующие к здоровому образу жизни, о женщинах на заводах и плакат о первомайском шествии. Рядом висел прейскурант об услугах ателье. Чуть в стороне оказался манекен, наряженный в полосатую рубаху, юбку по колено с повязанной синей косынкой на голове. Рулоны роскошных европейских тканей сменили простые – ситцевые и шерстяные.
- А я и забыл, какой пронырой ты была, - пошутил я, пытаясь точно вспомнить момент, откуда я это знал. Ничего не получилось и мне стало хуже оттого, что мои попытки приблизить разгадку, работают вхолостую.
Комната начала сереть, вещи терять свои очертания и контуры, цвета блекнуть. Она стала символом, осмысленным мной, стала свершившимся фактом, но не дающим ничего больше сверх этого. Здесь стало невыносимо душно. Я, пройдя через поток воспоминаний, наслаждался запечатлённой картиной пережитого, но был раздражён бессмысленным бездействием, пустым тягостным созерцанием. Не в состоянии противопоставить два предела этого состояния друг другу, я сливал их в чашу своих ощущений: мутных, неясных, случайных и незнакомых до этого мига.
Я любил её. Я любил её здесь, в этой комнате, в этом ателье. Любил без всяких оговорок, пояснений, причин, без долгих размышлений о вечном абсолютном испытании души, любил – изумляясь.
Роза заметила, как изменилось выражение моего лица. Она приблизилась ко мне и я, наконец, смог оторваться от своих дум.
- Значит, я умер? – спросил я.
- Почему ты так решил? – она игриво приподняла одну бровь.
Роза взяла мою руку и положила ладонь на свою щёку.
- В этом много смерти?
- Я не знаю, - выдохнул я и прикрыл глаза, – рассвета нет, луна всё ещё не исчезла, а в этом доме всё странно и нелогично. И ты... тоже. Я ничего не понимаю.
- Понимать? Это? Зачем? – Роза повела глазами и попыталась заглянуть в мои глаза. – Ты просто чувствуй.
- Я всё-таки умер, - повторил я.
Роза улыбнулась и повернула голову в сторону.