Неужели я не любил её? А что тогда любовь? Каково это состояние и чем его возможно измерить?
- Прости, – прошептала она и заплакала. – Прости.
- Я идиот, – схватив её за руку, проговорил я и поцеловал холодные пальцы.
- Нет, я сама говорю, не знаю что. Мне просто очень больно.
- Не нужна мне Роза. У меня есть ты.
- И я, не она, – Кристина утёрла слезу.
- Мы этого не знаем.
- Никогда не говори ничего в угоду, Костя. Это плохая услуга.
- А чего ты ждала? Я не понимаю, – чуть возмутился я.
Кристина словно пришла в себя: кивнула, поправила волосы и устало посмотрела на меня.
- Всё, хватит, – она провела пальцами по щекам, под глазами и улыбнулась, забавно выпучив глаза. – Принц накажет меня, если я доведу его избранного до белого каления.
- Крис, я всё хотел спросить...
- Да?
- Ты действительно веришь мне? Веришь, что там я встречался со своими героинями и с влюблёнными из вечных домов?
- Даже очень. Я верю тебе. Верю в Принца и даже в то, что наш Хрен, наверное, не совсем кот, и в то, что ты напишешь самую лучшую свою книгу, как только обретёшь Розу.
- Хватит о Розе.
- Хорошо.
В этот момент фонарики одновременно погасли. Я протянул руку и включил свет. Мы молча присели и взяли бокалы. Мне хотелось смотреть на неё и наслаждаться, забыв обо всех странностях последних дней, раствориться в ней, попробовать познать её заново. Нечто когда-то скрытное и потаённое стало пробиваться сквозь новые впечатления. Я видел перед собой милую женщину, полную сил и особого настроения, я чувствовал её учащающийся пульс под своими пальцами, мне доставляла удовольствие её неброская красота.
- Твой взгляд такой непривычный, – проговорила, наконец, она. – Я не изменилась.
- А мне кажется, что в тебе появилось что-то новое. Я ошибаюсь?
- Тебе виднее.
Ни с того, ни с чего, фонарики опять зажглись, что слегка напугало Кристину. Она чуть дёрнулась, но посмотрев на меня, успокоилась.
- Может, снова выключим свет?
- Давай, – я нехотя встал и щёлкнул выключателем.
- Мне сейчас очень хорошо, Костя.
- Мне тоже.
Я взял в руки телефон и включил первую попавшуюся мелодию. Это был саксофон. Я протянул к Кристине руку, и мы вышли на середину небольшой кухни. Она положила ладони мне на грудь и прижалась щекой к плечу. Мы почти не двигались, притоптывая на месте, но в этом было столько подлинности и искренности, что даже у меня слегка закружилась голова.
Сумрак за окном наполнял вечер таинственной силой. Я изумлялся своим ощущениям, наступающим упорно, но нежно.
Мои друзья детства часто вспоминали меня, как застенчивого, чуть нелюдимого и, в общем, странного товарища. Я был всё время с книжкой, любил сидеть на камнях на берегу нашей маленькой речушки и что-то выдумывать. Любил бродить вдоль длинной аллеи, что была в двух шагах от дома, и получал настоящее удовольствие, когда с мамой вечером ходил до её старинной подруги, у которой была огромная библиотека. Правда, совсем домашним мальчиком меня назвать можно было с большой натяжкой. Если уж я шёл с нашими парнями драться за территорию, то дело доходило до остервенения и, как мне говорили ребята, что в такие минуты они меня побаивались. Мы ходили драться просто так или за нашу улицу, или за какую-нибудь девчонку, которую решил сманить крендель с соседнего района. Это было приятным дополнением к моей размеренности и покою. Адреналин бил так, что я, после очередной драки мог просидеть за столом до самого утра и писать. Были среди нас и те, кто увлекался, например, музыкой. Они собирались в подвале местного лицея и рубили дикий рок, пока директор заведения не выгнал их вместе с их наставником, который числился в этом лицее мастером производственного обучения. Правда, его выгнал не за музыку, а за систематическую пьянку. Были те, кто болел спортом. Двое поступили на спортфак. Троих посадили. Один погиб в аварии. С тех пор, как распалась наша дружная компания, у меня не было близких друзей. С тех самых пор я полюбил одиночество.