- Папа, ты что-то пишешь?
- Пишу, да.
- Хочешь туда приехать с новым романом?
- Почему бы не стать богачом? Я уверен в успехе.
- Дай Бог! А про что ты пишешь?
- Представь себе, про еврея! Мне надоело читать, что пишут про них. Вот я и решил написать про себя.
- Никогда не смогу представить тебя им.
- А кем ты меня представляешь?
- Ты для меня, как инспектор Катанья.
- Ого! Может, ты еще скажешь, что меня любишь?
- Да, скажу!
Голос у Ани сорвался, она отвернулась, поворачивая за собой стул, и эта констатация любви получилась, как вызов. Мол, раз ты сомневаешься, то я нет...
Появилась Наталья, чтоб подсунуть грелку с теплой водой под таз, где всходило тесто. Жена подозрительно посмотрела на нас. Теперь надо было ждать, когда она уйдет. Я научился выделять из Натальи ее саму, молодую, но ни за что бы не сумел выделить из Натальи Аню: "Я вся в папу!" - это тоже говорилось из вызова, когда ее упрекали. Но что мне от такой копии, как Аня? Была моя, а стала не моя! В кого же она на самом деле? Я не чувствовал в себе былой благости, видя их вместе, Аню и Наталью, и понял, что все изменил "Роман о себе". Ведь это всерьез и взаправду, что я, доверясь перу, расправлюсь с собой, не пощажу Наталью, не оставлю ни капли любви к Ане, - я их всех разлюблю, как только выскажусь о них! Потрясал парадокс, что я претерпел: будучи удачлив со многими женщинами, не удержал при себе собственную дочь! Предложи, допустим, уехать Тане, возможно, и не догадывавшейся, что я еврей? Взяла бы свою собачонку Джемми - и укатили, и все дела. Я бы мог, если б мне позволили, выехать с целой плеядой любовниц. Жил бы с ними, не зная бед, в любом государстве. Но то, что было пустяком с ними, оказалось преградой в собственном доме...
Или я Ане плохой отец? Будь у меня такой отец, как у нее, - разве б пережил то, что в Рясне? Там я хотел иметь отца-бандита. Мой отец и стал бы бандитом - куда удачливее, чем Зым! Да мой отец и не поехал бы в Рясну. Или он не нашел бы получше места? А если б садился с ним в тот прицепленный вагон на станции Темный Лес; если б отец, положим, захотел стать евреем, то и я был бы еврей!.. Может, попался на "некрасивости" Ани? Что она, несмотря на свой тупой нос, бывает похожа на еврейку... То есть красива другой красотой, которую осознал по Ольге, учительнице иврита. Аня же такой красоты в себе не осознает, но разве ей от этого лучше? Я не забыл, как в их институте появился дикий преподаватель, и сразу, как узрел Аню, аж забился в припадке: "черная"!.. Побесновался и утих, так как студенты подумали, что он спятил. А в Рясне он бы взбудоражил против меня класс! Там из меня, на той дороге в лужах разлитой браги, лужу крови вылили б...
Наталья ушла, Олег все мылся в душе. Аня убрала со стола, сходила поменять кассету и, глянув в окно, где зазеленел апрель, - а он уже зеленел среди домов, со стороны березы, - произнесла с грустью:
- Помнишь, папа, как было хорошо в прошлое лето? Была жара... - Аня любила жару. - Помнишь, как ты принес виноградную гроздь?
- Еще бы...
Аня, пытаясь сгладить наши отношения, тоже припоминала что-то, как и я. Вот припомнила! Тогда получил 5 миллионов за заказной фильм. Мы жили втроем и жили припеваючи. Аня потом передавала в Быхове обалделым Наталье и Нине Григорьевне, боявшимся, что мы голодаем, какие мы устраивали пиры... Фрукты, вина, целая ваза больших конфет. В холодильнике колбаса, которую любила Аня. Не просто сухая, а тоненькая, негнущаяся, с незначащей заплесневелостью, тончайший деликатес. Увидел в лотке на Пушкина, напротив "Бирюзы", виноградную гроздь, гроздь из гроздей: ягодины просвечивали, каждая - с орех. Поднял гроздь, и остальной виноград, - а там еще много оставалось! как слинял. Никто и покупать не стал, все спрашивали: "Сколько стоило?" И сам не знал: какая разница? Все эти "миллионы" я бы отдал, чтоб принести такую гроздь Ане!..
- За роман, знаешь, сколько куплю таких гроздей?
- И один съешь?
- Не буду есть. Буду сидеть и бросать гроздья в море.
- А потом?
- А потом - суп с котом...
Дочь подсела ко мне, обняла, я почувствовал на своем лице ее пальцы, нечуткие, как грабли... Она меня обнимала, что ль? Да я и сам ее не умел ни обнять, ни приласкать. Боялся к ней даже прикоснуться, чтоб не задеть в себе напоминания о какой-либо, которой доводился не отец... Вдруг Анины пальцы привели меня к ошеломляющей догадке. Я затрепетал... Вспомнил, как Аня впервые выводила буквы в школьной тетрадке. Как раз у нее за спиной стоял. Смотрел, как кладутся строчки на лист: совсем другой принцип начертания букв, чем у меня!.. Ну и что? Или Аня не имеет право на свой почерк? Я все задавал себе вопросы насчет Ани и, отвечая на них, задавал еще, - искал объяснения, которое бы нас устроило, чтоб мог ей сказать два слова: "До свиданья". А выходило только одно: "Прощай".
Может, нас развел "инспектор Катанья"? Само собой разумеется, что таким инспектором не мог бы стать еврей... Но в той же Рясне, когда я, малый, играл на танцах, растягивал меха аккордеона, выводя неумело "Брызги шампанского", - я там забылся, как Аня недавно за столом; я выглядел жалким в своей меланхолии, когда под это танго стучали каблуками, как под кадриль... Должно быть, я выглядел, как одноглазый Батя, игравший на вечеринках. Да, был точно такой же - одноглазый постылый еврей!.. Иначе бы Ирма не подошла, не села, обняв при всех.Ирма смотрела равнодушно, когда я блистал, и млела, когда был слабый... Каждый человек, когда ему больно, похож на еврея, и кто знает? - может, в такой схожести горестных черт и скрывается то, что передали евреи человеческому лицу?
Почему я не передал себя такого Ане? Она бы хоть могла меня пожалеть!.. Ведь о чем ее просил? Хотел ей помочь, но и она бы мне помогла. Я был бы с ней как на крыльях!.. Или я ее не спас, когда "приемная комиссия" в Быхове с тещей во главе отказала ей в рождении? Положил "вето" на это решение... Все напрасно! Даже Олег про нее сказал: "стена". Или она не моя? Черноглазая, волосы с ореховым отливом, как у Бэлы, ее овал лица и пухлый рот, и эта белая шейка с незаметными "узелками" больной щитовидки. Я не знал умершей Гали, не знал Бэлы, Аня соединяла для меня всех...
Какая мне жизнь без Ани? Зачем такая жизнь мне?..
- Папа, хочешь угощу "Мо"?
- Я курю только "Мальборо".
20. Олег. Я разговариваю с Ольгой
Вот и Олег, я увидел сына. Повыше меня, близок к 30. Любимый внук Нины Григорьевны. Мне тоже не чужой: мое подобие, хотя и не такое стойкое, как в Ане. Увидел сединки в его нечерных промытых волосах. Сын причесался по-новому и от этого выглядел почти красивым. Как это он догадался себя изменить? Наверное, посоветовала новая Наташа. Олег переживал сложный период: менял одну Наташу на другую. Я бы пропустил его без комментариев, если б он и меня не достал своими Наташами.
- Вчера приходила твоя недавняя подружка. То есть сегодня, в два часа ночи. Я был вынужден давать ей объяснения.
- Кто тебя просил? - Голос у него истончился до накаленного волоска.
- Она. После того, как прождала тебя в подъезде до двух часов ночи. Ты успел улизнуть со своей новой подружкой и явился, когда ушла прежняя. Так ты спихиваешь на маму свои телефонные разбирательства, а меня используешь для объяснений визави.
Олег обладал завидной способностью обходить всякие неприятные для него обстоятельства. Если такое обстоятельство подстерегало, он никогда не оказывался на месте... Сколько я перетаскал тяжелых сумок с банками помидоров и огурцов, передаваемых с быховским автобусом! Олега нет и не подкопаешься: то у него съемки на сессии Верховного Совета, то он на рандеву с автомобильной фирмой "Пуше", то чистит кинокамеру в своем "ФИТЕ". А я тащу в одиночку сумки - аж руки вытягиваются до земли!..
- Не надо было ничего ей объяснять, пап, - сказал Олег поспокойнее и добавил миролюбиво: - Она старая, пап. Я ей давал срок изменить себя кардинально. Она же не вняла моим словам. Закрыл бы дверь и не разговаривал.
- Я не умею так.
- Кто ж тогда виноват? - Олег засмеялся. - Сам себя наказал.
- Было за что, оказывается. Ты ей сказал, что я плохой отец. А после разговора она сказала, что переменила обо мне мнение.
Олег сразу сбавил тон, съехал от моих слов, растерялся и стоял, как ребенок, когда один мой взгляд вызывал в нем остолбенение. Мне самому стало неловко, что он вынудил меня на огласку.
- Я ведь не сержусь. Можешь думать обо мне, что угодно. Только зачем посвящать в это женщину, с которой спишь?
- Пап...
- Все забыто. Больше она не явится.