Тот взгляд с ее фотокарточки был на меня направлен. Фотограф, коротконогая тетка, чтоб усадить бабку неподвижно на месте, поставила меня перед ней. Только на меня могла так смотреть бабка Шифра.
Не могу, нет сил передать ее любовь к внуку. Я был для нее и внук, и сын. Немало хлопот причинил я ей в Рясне. И если прицепиться к той селедке, то я, выздоровев и прознав, каким образом бабка раздобыла селедочный хвостик, побежал к речке топиться. Бабка бежала за мной, причитая: "Ратуйте яго!" - и я покинул ее навсегда.
Пожил недолго у Бати в Мстиславле, а потом, когда училище перевели в Кричев, зажил самостоятельно. В Мстиславле я изведал последствия бушевавшей вражды между бабкой Шифрой и семьей Бати. "Мотором" была Матка, от которой я терпел укоры и попреки. Постоянный фон им создавало змеиное шипение старухи, ее матери, ненавидевшей меня неотвязчивой, липкой, жалкой еврейской ненавистью, питавшей и полнившей ее убогую старость. От той жизни осталось посещение театра, дававшего гастроль в школе глухих и немых, где преподавал музыку отец. Меня не хотели брать, Батя настоял. Показывали смешное, я не выдержал и расхохотался. Меня выгнали из зала за неумение себя вести. Как-то, качая их первенца Гришу, я заметил на столе хрустящую горбушку свежего белого хлеба. Как до нее добраться? Гриша, лишь я отпускал коляску, начинал орать. Качнул посильней, рванулся к хлебу, но не успел. Гриша вывалился на пол, меня накрыла старуха и разразился скандал. Живя один, я уже не навещал бабку Шифру. Получал от нее письма и посылки. В этих ящиках-скринках половину места занимала испеченная буханка хлеба и масло, очень вкусное, домашнее. Бабка выдавливала его в маслобойке. Посылка шла долго, хлеб черствел, плесневел, масло пахло "елкой". Я не привык есть порченное, рос чистоплюем: если замечал в супе волосок, выливал на огород. Не вскрывая, выбрасывал я эти ящики в овраг по дороге в училище. Бабка сохраняла квитанции от посылок, как документ, что мне помогала. Эти квитанции обязывали и меня заботиться о ней. В Кричев она переехала жить перед тем, как сгорел дом в Рясне. Там похоронила двух или трех своих мужей, намного ее моложе. Ей было под 90, а она имела семидесятилетнего старика и прятала от него паспорт, чтоб он не догадался, сколько ей лет. Она жаловалась в письмах в Москву тете Мане, что я не помогаю ничем. Тетя Маня, ее племянница, интеллигентка, выходец из Рясны, любившая "гоя", единственного партизана в наших краях, вышла за нелюбимого скупого еврея, имела от него нездоровых детей и жила, увядая. Тетя Маня сочувствовала бабке Шифре, думая, что я процветаю в Минске, как писатель Лев Шейнин, мой родственник, в Москве. Бабка получала от тети Мани крупу и макароны и пыталась всучить мне, когда я приезжал. Отказываясь от крупы, я, уезжая, забирал те деньги, что бабка для меня скопила или уворовала у своих мужей.
Выкладывая все это о бабке Шифре, я не забываю, что собираюсь свести ее с Ниной Григорьевной. Сам не знаю, как я проскочу это место. Мне дико видеть их даже в одной строке. Вот я и не спешу, и вообще сомневаюсь: имею ли я право судить-рядить о Нине Григорьевне в ее собственном доме? Ведь я ей не сын, не внук, а ее нелюбовь отвергает любое вмешательство такого рода. Да и мне ли быть судьей, если я отдал бабку Шифру на растерзание батиной семье?
Пока суд да дело, я хотел бы вернуться к тем годам, когда ездил в Кричев к бабке Шифре. Я ездил не исключительно, чтоб ее повидать. Так я ездил к Бате и Нине Григорьевне. Приезжал на съемки с телевидением или с кино. По этой причине, в равной мере, я обязан разделить свой приезд между бабкой Шифрой и геройским пацаном, которого я там открыл. Или я не знаю, что никто, кроме меня, не скажет о геройском пацане? Я и сам пять минут назад не держал в мыслях никакого пацана. Как, впрочем, и бабку Шифру.
Было: лето, утро, открыл глаза в гостинице. Приснилось, что умерла бабка Шифра. Уже три дня я в ее райцентре, а так и не выбрался к ней. Особо и не волновался за приснившуюся смерть. Давным-давно я похоронил бабку в своей приключенческой повести о Рясне и не беспокоился за нее. Режиссер фильма Толя Сакевич еще спал, завернувшись в смятую простыню. Его славянское лицо с древней иудейской темнотой было необычайно красиво. Даже после питья и утех с райкомовской официанткой Лидой. Толя стянул с нее всю простыню, она лежала, свесив волосы до пола и круто повернувшись, как в рывке. С минуту я тупо созерцал ее истертые ягодицы и широкие кавалерийские бедра. На столе был набор вин и водок со вчерашнего пикника: "Империал", "Манго-ликер", "Барбаросса", чешский "Кристалл", "Серлоф-водка". Мы снимали фильм о белорусском пионере-герое Василии Козлове. Вчера мы не только пили, но и покрутились по лесным дорогам вокруг поселка Круглое, где воевал мальчик и была его могила. Толя выбил заказ, а мне что? Лишь бы гонорар... На столе была и закуска, но я не стал ни пить, ни есть, решил опохмелиться пробежкой.
Оделся и вышел в так называемый холл с пыльными занавесками. Приятная, уютная деревянная гостиница для гостей, с печным отоплением. Ночью для нас протапливали специально, несмотря на лето. Когда спадала жара, в комнатах становилось сыро. Все спали, я спустился по скрипучей лестнице с перилами. На ступенях лежали уснувшие мотыли. Жуткое количество мотылей слеталось сюда под вечер, чтоб покружиться в свете фонаря, единственного в переулке. И вот они, бархатные, лежали.. Некому, что ли, подмести?
Внизу я увидел хозяйку гостиницы Антонину Федоровну, простоватую, не без привлекательности, с дородной статью, одетую для сенокоса. В резиновых сапогах, с граблями, с завязанной на волосах косынкой. Мы были в приятельских отношениях и, если сказать, как есть, то я познакомился с ней, когда она была вообще без одежды. Ее подсунул мне начальник райфо Франц Иванович. Предложил мне "грелку", когда я пожаловался на сырость. Я думал, что будет грелка, а лежала Антонина Федоровна. Вид у нее был тогда, как у Елены Мазанник, пришедшей к гауляйтеру Вильгельму Кубэ. Поэтому я решил с ней повременить. Другое дело, если б она явилась не по заданию, а сама.
Антонина Федоровна сидела, как на иголках, дожидаясь, когда кто-либо из нас проснется. Увидев, что это я, она распустила свой ругательный язык.
- Вам не стыдно, что Толик валяется с этой телкой? С ней давно никто не спит. У нее даже пизды нет.
- О вкусах не спорят, Антонина Федоровна.
- Вас, городских, хер поймешь! От приличных женщин вы отказываетесь, а всякое говно гребете... - Поостыв, перейдя на родную мову, сказала о себе по-местному, как от третьего лица: - Может, если б утрескалась, як той чорт у чорную заслонку, может, и полюбила б! Он будет говорить: "Пойдешь за меня?" Она будет отвечать: "Не-а".
- Кто будет говорить?
- Был Юра, казах, ездил с нашими шоферами. Не понимал, что с него смеются от чистого сердца. Принес конфет, я не взяла. Тогда подруга: "Дай мне?" А хер тебе! Вот и родила.
- Этот мальчик раскосенький ваш?
- А чей же? В баню как маленького с собой беру, а он подсматривает и передает мужчинам... - Пацан спрятался от меня под лавку. - А еще прошлый раз немец в райком приезжал, ничего мужчина, Борис Михайлович. Я подумала: "Не хватало еще Гитлера у Беларуси!" - и не дала.
- Переборливая вы, Антонина Федоровна.
- Я вам ключик дам, закроете гостиницу. А то кот откроет или собака.
- А как же Лида, если проснется?
- Вылезет в форточку, не панна. Вы ж ненадолго?
- Искупаться.
Выйдя, я решил все-таки раздобыть еду. Мало ли сколько задержусь на реке? Прошел до второго фонаря, где перед площадью был поворот на базарные скамейки. Народа почти нет, городок спал. При мне открыли стрелковый тир, маляр красил урны. Тетка сдирала с тумбы афишу с фиолетовыми подтеками, еще не просохшую после вчерашней грозы. Подождал, пока она приклеит новую: "Сто грамм для храбрости" -широкоэкранный художественный фильм. Маляр вдруг бросился ко мне с мокрой кистью: "Коля, не узнаешь? Вместе служили..." -"Обознался". Маляр постоял, сказал разочарованно: "Вылитый Коля! Только брови черные..." Потом я ответил на "Здоров!" -какого-то человека, который прошел с сеткой бутылок. Держал сетку за одну петлю, от этого тяжелые бутылки по 0,8 сильно накренились. Проводил его взглядом, ожидая, что выпадет какая-нибудь... Не дождался! Зато подъехал фургон со свежим хлебом, и я тут же купил у возчика целую буханку. Что б еще взять к хлебу? Взял на базаре редиски и желтого домашнего масла. Открыли чайную. я зашел, там было глухо. Вышла официантка, зевая: "Есть отбивная". Я спросил: "Отбитая у кого?" -Она усмехнулась: "У свиньи". -"Дай соли покрупней, на целую горсть." Ее горсть получилась в полную салфетку... "Хорошая фигура, а ходит мелкими шажками", -подумал я.