Подивился, спускаясь к Сожу, насколько живые здесь овраги. Они откусывали высочайший берег ломтями, как от пирога. Кладбище утонуло в сирени, а огороды только зацвели. Увидел ястреба, тот летел, покачиваясь, внизу, над вьющейся тропинкой; летел, плавно клонясь, держа полет в одной плоскости. Не отводя от него глаз, я нагнулся подобрать камень, хотел проверить меткость руки. Не успел и уловить, как ястреб, изменив наклон крыльев, упал камнем вниз, -кого-то застиг. На лугу пасся скот, кругом пусто. Только пастух сидел в пляжной уборной при открытой двери. Я пробежался до плотины, увидел рыбаков, удивших на сваях. За плотиной знакомо догнивал на берегу старый колесный пароход. Помнил еще, как он ходил -сзади колеса, спереди труба. Вода начала покрываться розовостью, тучами ходили мальки. Сож обмелел, я чувствовал, как сечет по ногам несущийся, бесконечно откладывающийся песок. Плавая, вспомнил, как здорово искупался вчера. Мы сидели на лесной поляне на скатерти-самобранке. Вскипала уха, обслуживали нас председатели колхозов, так как присутствовал первый секретарь Вася. Он был моим знакомым по институту. Раз взял у меня боксерскую медаль "поносить". Больше я не видел медали. Я заставлял Васю отводить тучи. Он поднимал руку, приказывал: "Отойди!" -и туча -говорю серьезно -отходила. Потом начали купаться в мелиорационной канаве. Смотрю: Лида выкручивает трусы. Были белые, аж побуровели, все в торфяной крошке. Неужели негде искупаться? Всем было хорошо и так. Тогда Франц Иванович показал мне одно место. Мы перешли опушку, луг, дошли до излучины Сожа, где он соединялся с российским Остром. Медленно крутящийся омут, чистейшая вода! Франц Иванович, ополоснувшись у бережка, смотрел, как я ныряю. Внутри омута выпукло, как в оптической линзе, отражалось желтое дно. В него уперся лучик света. Я по нему скользил, пытаясь рассмотреть, во что он уперся. Там лежало что-то продолговатое, как человек. Лучик мне мешал, как бельмо на глазу. Так и не сумел достать дна, что неудивительно. Мужики, сказал Франц Иванович, связывали 8 жердей -и не достали.
Наплававшись, я выбрал место без коровьих лепешек, лег отдохнуть. Уже несколько человек загорало на лугу, гуси среди них ходили, воруя одежду. То носки утянут, то рубаху. Как ни гони, ничего не помогает. На том берегу почище, но лень переходить вброд. Солнце подскочило, начало печь, но еще можно было смотреть сквозь сомкнутые мокрые ресницы. Увидел, как прошла женщина с двумя голыми толстыми девочками. Хоть и маленькие, а красоты в этом нет. Районный уровень!.. Появилась еврейская семья... Сема! Не видел его лет 6-8 и наслаждался: лысый, толстый, старый, губы обвислые. Жена бочкообразная, ноги корявые. И три дочки. Утром у воды переживаешь радость, как всегда у воды... Я жил у Семы на квартире, когда здесь учился после Мстиславля. Снимал койку в прихожей с матрацем из трех ватных комков. В сущности, спал, как Рахметов, на голых пружинах. Они передо мной ужинали: ели тушеный картофель. Я питался в училище за 20 копеек: макаронный суп, макароны с маргарином и кисель. Да я и это не ел! Поужинав, отец Семы начинал стучать деревянным молотком. Сворачивал жесть, загибал, делал печное колено. От стука и голода я не мог заснуть. Поздно ночью приходил Моисей Приборкин, учитель литературы, тоже квартирант. Молодой, здоровый, с покалеченной ногой, он садился на меня и начинал "гоцать", заламывал руки, душил. Некуда было девать, что ли, дурную силу? Я успевал расквасить ему нос. Он хрюкал, капал на меня кровью, сжимал горло. Я потом не мог глотать. Еврей, а отчего он меня ненавидел? Что я был беден, никчемен, но -писал стихи? 14 лет, а напечатали сразу в Москве, в "Учительской газете". До чего мелкие людишки! О себе недогадливые, а так холодно, жестоко судят о даровитых...
Проходи, Сема, пока я и тебя не обосрал!..
Отломив от горячей буханки горбушку, я разгладил по ней пальцем масло. Потом разгладил по маслу налипшую на палец соль. Ел и смотрел, как скользит по реке длинный катер речной службы. Вышел из рубки речник и заорал неприлично в рупор на какую-то тетку, полоскавшую белье на судоходной полосе. На том берегу, которого держался катер, я помнил дубовую рощу с кругами желтых прошлогодних желудей. Желуди объяснили мне сейчас истертые ягодицы Лиды. Ведь вчера Толя удалялся в рощу с ней! Намазав еще кусок хлеба с маслом, похрустывая редиской, я объяснил и короткие шажки официантки, отсыпавшей мне соль. Ум прояснялся, но только одно я не мог объяснить: кто герой нашего фильма? Мальчишка этот, с ума сойти! - подбил два танка, спас жизнь командиру, подорвал себя гранатой... Выдумка, легенда, ни то ни се? Я б такое постеснялся и сочинить! Все выдал за правду сам Василий Иванович Козлов. Но если так, то почему не хвалится героем поселок Круглое? Ничего не смог добиться. "Дело" - от руки внесены сведения. Могилка брошенная, заросшая, засыпанная желудями... Эх, как надоело зарабатывать на этом деньги! Вспомнил, как стоял год назад в кассе "Советского писателя". Кассир в окошке считала, считала, сделала перерыв, дав отдохнуть рукам, - и улыбнулась мне! Должно быть, я выглядел счастливым...
Вдруг -как солнечное затмение! -девица: округлая, с плоским животом, как выведенная на гончарном круге. Бросила юбку -как цветы бросила на траву... С собачкой, отчего здесь все собачки бородатые? Уходит, на тот берег... А как же я? Господи, неужели не оглянется? Оглянулась -и Бог ее наказал: прямо ей в лоб влепилось что-то... Крик ужаса! Я подбежал... Жучище, черный, блестящий, похожий на красивую женскую брошь! Откуда он взялся утром? В жизни не видел такого жука. Здорово он мне помог. С его помощью я доведу ее и до желудей... и ничего в ней нет, такую и сочинять скучно, -и мне ее жаль, как бабочку, стряхивающую с себя пыльцу. Но как и не поймать, если летает всего один день? "Писатель вознаграждает себя, как умеет, за какую-то несправедливость судьбы." Поль Валери.
Вдруг я вспомнил о Толе с Лидой, запертых в гостинице... Мы пропускали утренний свет... Режимные досъемки на натуре! Толя Сакевич, хоть и пил и занимался с Лидой, но все увидел и определил, где сегодня будет снимать. Про бабку Шифру и говорить нечего. Оттуда - на прямое шоссе до Быхова!.. Однако то, что я увидел, меня удивило. Гостиница открыта, киногруппа в разброде. Даже не вынесена и не сложена в "рафик" аппаратура... Если гостиницу открыли, не могли без меня съездить, снять?
Толя, не злой, расстроенный, стоял с Герой, ассистенткой, похожей на цыганку еврейкой. Не то любовницей, не то матерью, опекавшей его, как ребенка. Близоруко щурился, от всего отстранясь. Не замечал, как на него пялятся проходящие районные дамы. Куда бы Толя ни приезжал, бабы считали его своей собственностью. Так действовала на них его нездешняя, непонятная, небритая, слащавая, приторная морда.
Толя вынул из рабочей куртки мой сценарий и протянул мне:
- Засунь его в жопу.
- Выражайся ясней.
- Герой этот, пионер, которого мы сняли, - еврей.
- А мы тут причем? Заказ Председателя Верховного Совета. Василий Иванович сам сказал: "Снимите моего ординарца. Геройский пацан. Подбил два танка, взорвал себя гранатой", и еще что-то. Это его слова. Да и фамилия Козлов!
- Фамилию ему дал Василий Иванович.
- Значит, тот?
- Федот, да не тот. У Василия Ивановича - маразм... Все запомнил, а забыл, что еврей. Тебе объяснит Франц Иванович. А сейчас - что прикажешь делать? Я проживу - а твой гонорар? Да и уезжать без ничего неохота... Толя выплюнул окурок, посмотрел с сожалением на мой сценарий: он влюблялся в каждую мою строчку, цитировал в постели любовницам. Так и не отдав сценарий, сунул обратно в карман куртки. - Ну, придумай что-нибудь?