— Артур Джеймсон, — назвал себя он, когда Бенно забыл представить его, — президент «Пол Пэррот пресс», на которого произвела глубокое впечатление философия вашего мужа, миссис Раттнер.
На моем лице, по-видимому, отразилось полное непонимание того, как почти пьяному Бенно удалось произвести какое-то впечатление, и Джеймсон изъявил желание объяснить мне эту загадку, пока Бенно находился в ванной, где приводил себя в чувство при помощи холодного душа.
— Когда ваш муж появился в баре, я не обратил на него внимания, но, услышав, как он говорит бармену о том, что ему до чертиков надоели стенания ветеранов Вьетнама, я вступил в разговор, ибо тоже придерживаюсь такого же мнения. Слово за слово — мы разговорились. Причем чем дальше заходил наш разговор, тем больше мне нравился ваш муж. В один из моментов беседы я сказал: «Некоторое время назад какой-то парень написал письмо в „Таймс“, бичующее подобные настроения среди ветеранов». «А как вы думаете, кто автор этого письма?» — спросил он. Узнав, что написал его он, а также то, что у него на три четверти готов роман на эту тему, я напросился к вам домой, чтобы посмотреть на то, что он написал. — Джеймсон замолчал, улыбнулся мне и добавил: — В барах, когда пиво течет рекой, многие заявляют, что написали роман. Но когда приходишь к ним домой, романы почему-то исчезают. А как в данном случае?
Я уклонилась от прямого ответа:
— Я хорошо знаю ваше издательство, мистер Джеймсон. Оно выпускает выдающиеся книги, такие, например, как ваши переводы немецких авторов или роман о революции в нравах американских католиков. Такими вещами можно гордиться.
— Благодарю вас, мэм, за лестный отзыв. Но следует ли понимать ваш отказ отвечать на мой вопрос о книге вашего мужа как то, что ее не существует в природе?
— Минутку, мистер Джеймсон. Бенно рассказал вам обо мне?
— В общественных барах джентльмены никогда не обсуждают своих жен. Так кто вы?
— Редактор Лукаса Йодера в «Кинетик пресс». И как редактор могу заверить вас в том, что у Бенно не только есть почти готовый роман, но и в том, что этот роман весьма хороший. И даже отличный, я бы рискнула утверждать.
— Если это говорит редактор Лукаса Йодера, — поклонился он, — я должен принять слова за истину. Она знает, что такое читаемая книга. А теперь, могу я посмотреть часть того, что у вас есть?
— Я думала, что вы так никогда и не попросите, — сказала я и направилась туда, где у нас хранились ценные бумаги, но в этот момент из ванной появился Бенно и, увидев, что я намерена сделать, закричал:
— Оставь это! Она не готова для…
Я съежилась в ожидании сцены, когда чувствительный автор защищает свои бессмертные страницы, но в этот момент раздался мягкий голос Джеймсона:
— Разве это не забота издателя — определять, готова она или нет?
И, к моему удовольствию, Бенно сдался, проговорив:
— Это как раз та книга о Вьетнаме, которую вы ищете. Это точно.
Итак, пока я делала на скорую руку бутерброды, ставила на стол печенье и вино, известный издатель, нежданно-негаданно свалившийся к нам с неба, быстро переворачивал потрепанные страницы нашего шедевра и бормотал, жуя бутерброд:
— Эй, да здесь без дураков! Приятель, ты знаешь, что такое война.
Так в результате нечаянной встречи в баре почти завершенная рукопись Бенно попала в руки крупного издателя, который загорелся желанием увидеть ее в напечатанном виде. Джеймсон передал ее опытной женщине-редактору, которая тут же доложила:
— Первые три главы — как раз то, что мы искали.
Такой отзыв еще больше вдохновил Джеймсона, и он пригласил нас с Бенно на обед, во время которого рассказал, как он собирается рекламировать роман:
— В передаче «Сегодня», может быть, в программе «Доброе утро, Америка» и наверняка эту противоречивую тему захотят затронуть в своих политических обзорах Тэд Коплель или Макнейл и Лexpep.
— Но это же роман, — напомнила я, на что он ответил:
— Да, но он касается одной из самых горячих проблем нашего времени, которая истолковывается совершенно превратно. Ваш муж, миссис Раттнер, будет нужен всем. Мы позаботимся об этом.
Следствием этого головокружительного поворота судьбы стал странный поступок Бенно, заставивший меня заподозрить, что к нему возвращается его прежняя неуравновешенность. Он отправился в суд и в законном порядке изменил свое имя на Брюс, выдвинув при этом любопытное обоснование:
— Бенно звучит слишком уж по-еврейски, а если моя книга произведет такой же фурор, как опус твоего приятеля, то это может навредить мне, когда я появлюсь на национальном телевидении.