— Поцелуй меня, и я оставлю твой пирог в покое.
— Ты грязный, — жалуется она, игнорируя мое требование. — Иди в душ и оставь мою еду в покое.
— Сначала поцелуй меня, — приказываю я ей.
Ее взгляд падает на мой рот, ее глаза лани темнеют. Да, она тоже хочет меня. Это написано на ее милом лице. Готов поспорить, она весь день думала о том, как я попробовал ее в ванной. Еще бы. Это длилось всего пять секунд, но все равно успело полностью перестроить мое существование.
Отказавшись от пирога, я крадусь через всю кухню к ней. Мои ноги целенаправленно ступают по линолеуму, оставляя за собой небольшие комья грязи и клочья сена. Я не останавливался, чтобы удалить их за дверью. Мне не терпелось увидеть ее.
Она прислонилась к стене напротив плиты.
Я вырываю ложку у нее из рук и бросаю в раковину, не заботясь о том, куда она упадет.
— Что ты делаешь? — ее язык проводит по нижней губе.
— Иду, чтобы испачкать и тебя, милая крошка, — бормочу я, положив одну руку на стену над ее головой. Другой рукой я обхватываю ее широкое бедро и сжимаю. — Я думал об этом весь день.
— Да? — она откидывает голову назад, глядя на меня с приоткрытыми губами и раскрасневшимися щеками. Господи. Она чертовски красива для такого мужчины, как я. И все же... и все же я планирую быть эгоистичным сукиным сыном и оставить ее в любом случае. — Я тоже думала.
— Да? И о чем же ты думала, принцесса? — я прижимаюсь к ней всем телом, чтобы она почувствовала мой вес, но не была придавлена к стене.
Она задыхается, ее голова откидывается назад. Ее глаза снова становятся стеклянными. Мне нравится видеть это выражение на ее лице. Мне нравится знать, что это я его создал.
— Ковбои, — говорит она.
С моих губ срывается тихий предупреждающий рык, а во мне закипает ревность. К черту. Пусть будет так. Я планирую быть собственническим мудаком, когда дело касается этой дикой женщины. Я не ее романтический герой. Я вообще нихуя не знаю о романтике и уж точно не собираюсь ею делиться.
Никто не будет смотреть, как я наслаждаюсь ею в озере. Не будет никого, кто положил бы на нее руки и остался в живых, чтобы рассказать об этом. Когда она будет прикасаться к себе по ночам, на ее губах будет звучать мое имя. Когда она будет видеть сны, ей буду сниться я. Когда она будет писать, я буду тем, о ком она будет думать. Теперь я ее ковбой. Я удовлетворю все ее потребности и даже больше. Когда ей понадобится утешение, она будет искать его в моих объятиях. Я буду любить ее правильно, так, как отец учил меня любить хорошую женщину.
— Я хочу, чтобы ты научил меня, Корд, — шепчет она. — Именно поэтому я пришла сюда сегодня. Я хотела узнать, чем ты здесь занимаешься, для своей следующей книги.
— Ты пишешь обо мне, Кассия?
— Я... — она осекается и кивает, застенчиво и мило. — Да.
Ах, черт.
Я отпускаю ее бедро, наматывая ее дикие волосы на кулак, словно веревку. Даже спутанные и беспорядочные, они мягкие, как шелк. Густая масса пахнет мной, поскольку она использовала мой шампунь. Я осторожно наклоняю ее голову, пока она не оказывается там, где я хочу – полностью в моей власти.
— Первый урок, милая крошка, — дышу я, опуская голову к ней. — Когда твой ковбой говорит «поцелуй его», ты его целуешь.
— Но я...
Я опускаюсь прежде, чем она успевает закончить фразу, и прижимаюсь губами к ее губам. Ее губы мягкие и податливые, а дыхание сладкое. Я не тороплюсь, погружаясь в нее, как в лакомство, и смакуя. Боже, как же хорошо она ощущается в моих объятиях, как будто именно здесь ее и ждали.
Ее сиськи прижимаются к моей груди, с ее губ срывается жалобное хныканье. Этот звук разрушает мой самоконтроль, срывая цепи так же легко, как истертую веревку под сильным давлением. Я чувствую, как давление нарастает, как необходимость обладать ею давит на мою грудь, словно гиря.
Я отпускаю ее волосы и кладу руки на ее задницу, чтобы приподнять в своих объятиях. Ее толстые бедра обхватывают мою талию, а ее руки – мои плечи. Кто-то из нас углубляет поцелуй, хотя я не уверен, она это или я. Я знаю только, что ее язык танцует и соперничает с моим, ее поцелуй неумелый и все еще самый эротичный из всех, что я когда-либо испытывал.
Нет, она не Кассиопея, глупая смертная королева, которая считала, что превосходит самих богов. Эта женщина – богиня, муза, которая, споткнувшись, спустилась с Олимпа на мою гору. Зевс не сможет вернуть ее. Я буду вести священную войну, чтобы удержать ее.
Она прижимается к моему члену, взывая к моему рту об удовлетворении своих потребностей. Бедняжка. Готов поспорить, она сейчас испачкала мои треники. Ее бедная маленькая киска, наверное, болит из-за меня. Видит Бог, мой член в двух секундах от того, чтобы развязать собственную войну, чтобы добраться до нее.
Спотыкаясь, я пробираюсь через кухню к столу, упираясь руками в ее попку, чтобы насадить ее на твердый гребень своего члена. Ее сладкие крики наполняют кухню, и я понимаю, без тени сомнения, что именно из-за нее я никогда не встречался. Именно из-за нее я никогда не искал женщину. Из-за нее мой член никогда не проявлял особого интереса ни к кому и ни к чему, пока я не нашел ее. Все это время я ждал ее.
— Урок второй, — рычу я, отрываясь от ее рта на достаточное время, чтобы снять с нее футболку через голову. Она падает на спинку кухонного стула. Я прижимаю ее к себе одной рукой и осторожно отодвигаю ее пирог с дороги, чтобы потом не пришлось расплачиваться. А потом я снова должен ее поцеловать. Буквально обязан. Находиться вдали от ее рта так долго было чертовой катастрофой. Я осторожно кладу ее на кухонный стол и неохотно отстраняюсь от нее, чтобы хорошенько рассмотреть.
У меня слабеют колени, как только я это делаю. Ее светлые волосы рассыпаются по темному дереву, а глаза темные от потребности. Кожа алебастрового оттенка розовеет от щек до самой груди. Выставленные напоказ вишневые соски и роскошные изгибы – самое эротичное зрелище, которое я когда-либо видел. Боже мой. Она прекраснее, чем восход солнца, встающее над горой каждое утро.
— Урок второй, — повторяю я, мой голос словно наждачная бумага, когда я вцепляюсь пальцами в пояс ее треников. — Никогда не отвлекай ковбоя от его десерта, если не готова стать десертом, принцесса.
— Корд, я...
Я делаю паузу, давая ей время сказать мне «нет». Все, что мы делаем, – это ее выбор. Всегда. Может, я и властный, высокомерный сукин сын, но одно слово с ее губ остановит все.
Она делает глубокий вдох, мужество наполняет ее выражение лица, а затем она кивает.
Я снимаю с нее штаны, заботясь о лодыжке... и одновременно навожу порядок в своих.
— Черт возьми, — рычу я, нащупывая ладонью свой член, когда мои яйца напрягаются и предэкулят вытекает в боксеры. Она прекрасна от макушки до кончиков пальцев на ногах. Особенно эта прелестная маленькая пизденка. И она вся моя. — Ты вся мокрая, Кассия.
— Я знаю.
— Давно так, милая крошка?
— Весь день, — отвечает она, встречая мой взгляд. — Это твоя вина, знаешь ли.
— Да? — я ухмыляюсь. — Хочешь сказать, что я должен убрать за собой беспорядок, который устроил?
— В смысле, так поступил бы вежливый ковбой, но я бы не хотела, чтобы ты напрягался, — язвит она, пожимая одним хрупким плечом. — Учитывая, что потом тебе придется вытирать грязь, которую ты оставил на полу.
Ах, черт. Не могу дождаться, когда проведу остаток своей жизни, любя эту женщину. Она чертовски идеальна. Во всех смыслах этого слова. Идеальна для меня. Идеальна для этого ранчо.