Он и Дженни смотрели друг на друга, в ее взгляде были потрясение и тревога.
Что пережил Виктор в лондонских больницах? Как часто он касался смерти этими пальцами, испытал горечь большой утраты или пережил отчаяние человека, которому надлежит спасать жизнь, а ему ничего не остается, как беспомощно стоять рядом? На лице Виктора запечатлелись годы, но они проявлялись не в морщинах, обвисшей коже или других обычных предвестниках старости. В чертах лица столь молодого человека отражались мудрость и зрелость.
Гарриет пошла навстречу брату. Она уже было протянула руки и приоткрыла рот, но, заметив, как он и Дженни смотрят друг на друга, остановилась. Гарриет стояла так, будто только что взглянула на Медузу Горгону.
Пока Джон потирал руки над огнем и притоптывал ногами, чтобы стряхнуть влагу с сапог, совсем не видя, что творится за его спиной, Виктор не отводил взгляда от Дженни. Я наблюдала за обоими, стоя в нескольких дюймах от Виктора, и видела при ярком огне камина, сколь резко очерчено его лицо и как оно меняется с каждой минутой.
Я внимательно разглядывала Виктора, пытаясь проникнуть сквозь непроницаемый покров, ужесточивший и печаливший его взор, скрывавший внутренние слабости от мира смерти и крушения надежд.
— Мистер Таунсенд, — наконец прошептала Дженни. Она продолжала сидеть у камина, боясь шевельнуться. — С возвращением домой.
— Спасибо, — ответил он низким голосом, какого я раньше не слышала.
Было видно, что Виктор тоже боится сдвинуться с места, словно опасаясь нарушить похожую на сон ауру этого мгновения. Казалось, он не может насмотреться на Дженни, пожирает ее затуманенным взором, словно человек, который изголодался по человеческому теплу. А может быть, он хотел вернуться домой, но не смог отыскать дорогу?
Джон, почувствовав, наконец, тишину, обернулся и протянул руки.
— Что такое? Где фанфары? Настал повод для веселья! Блудный сын вернулся!
Я услышала нотку горечи, которую скрыл притворно веселый голос, и хотела убедиться, заметили ли это другие.
— Ах, Виктор! — воскликнула Гарриет, подбежала к нему и обвила руками. — Ты снова дома! Ты вернулся! Мне показалось, будто я вижу сон!
Он потряс головой и удивленно посмотрел на нее, как человек, разбуженный от глубокого сна.
— Да, Гарриет, я дома.
— Ты останешься? Скажи, пожалуйста, что ты вернулся навсегда!
Гарриет прижалась головой к его груди. Виктор снова посмотрел на Дженни и тихо сказал:
— Я вернулся домой навсегда.
— Я так и знала! — воскликнула его сестра. — Когда отец мне это сказал, я ему не поверила. — Гарриет отступила, вытирая слезы. — Он показал мне письмо, где ты писал, что отказался от предложения ехать в Эдинбург и решил вернуться домой. Я все еще не могу в это поверить. Будто ты откликнулся на мои молитвы, на мои самые жгучие желания. Я знала, что ты не уедешь в Шотландию и не забудешь нас!
Гарриет обернулась.
— Джон, где этот херес, который ты нам обещал?
— А! — Он щелкнул пальцами. — В маленькой гостиной.
— И фужеры. Я принесу фужеры. Мы будем веселиться весь вечер.
Гарриет прошла мимо меня и покинула комнату, оставив после себя шлейф запаха лаванды, Джон вышел вслед за ней. На мгновение Виктор и Дженни остались одни. Они продолжали смотреть друг на друга, утоляя взглядом свои страстные желания, будто пока этого было достаточно. Тут Дженни заговорила и сказала дрожащим голосом:
— Я была удивлена, мистер Таунсенд, когда Гарриет сообщила мне эту новость. Это случилось так вдруг, так неожиданно. Я не знала, что и думать.
На устах Виктора появилась робкая улыбка.
— Я тоже не знал, что делать. Ибо как раз после встречи с вами у меня возникли первые сомнения насчет поездки в Шотландию.
Дженни поднесла руку к груди.
— Со мной? Но что же я…
— За последние пять месяцев с того вечера, как мы впервые встретились, меня охватило беспокойство, которое не удалось побороть, и я понял, что в Шотландии не буду счастлив. Дженни, как я боялся вернуться и не застать вас здесь. Тогда все было бы напрасно.