— Если моя голова крепко не держится на плечах… — сказала я, и мы вышли через дверь.
В последний момент я хотела взглянуть на дедушку, но дверь закрылась передо мной.
— Как у тебя сегодня желудок? — спросила бабушка.
Мы ели лепешки с яблочным повидлом и бутерброды с толстыми кусками ветчины, пили холодное молоко и смотрели, как за окном начинался дождь. Я снова с растущим нетерпением ждала следующей встречи с Таунсендами и никак не могла сосредоточиться. Жизнь без них была уже немыслима. Желание увидеть их снова не давало покоя, а окружающий мир начал терять значение. Мне очень хотелось побывать в тысяча восемьсот девяносто первом году и увидеть Джона, Гарриет, Виктора и Дженнифер. Даже если я не могла стать их частичкой, даже если навсегда должна оставаться на обочине их мира, мне хотелось не действительности, а именно этого. Живые родственники только мешали мне, ибо мертвые не появлялись до тех пор, пока они находились рядом. Только когда бабушка отправлялась в спальню или спала в мягком кресле, я снова могла встретиться с Таунсендами, и мне было жаль, что по вечерам не удается найти способа избавиться от скучного общества бабушки.
Сложившееся положение вещей меня пока устраивало, но позднее, когда беспокойство усилилось, я стала терзать себя вопросом: как снова увидеть Виктора Таунсенда? Я не пыталась выявить причины, по которым это происходило, не старалась разобраться в мотивах этого парада событий, меня слишком занимала история Таунсендов, чтобы вообще задумываться о целях происходившего. Однако скоро наступит время, когда я стану разбираться в этой странной одержимости, начну смотреть на себя как на жертвенное животное и думать, будто я оказалась в плену какой-то грубой и нелепой шутки Времени.
— Как у тебя живот? — повторила свой вопрос бабушка.
— Гм? — Я проглотила остатки молока и отвела взгляд от окна. — Просто замечательно, бабушка.
— Хочешь еще того лекарства?
— Нет! Больше не надо… спасибо. Оно уже помогло.
Лекарство… лекарство… белая жидкость. Когда я пила ее? Неужели прошло всего двадцать четыре часа с тех пор, как я из пустой скорлупы стала человеческим существом? Живой, дышащей женщиной. Женщиной, которая обнаружила неизведанный источник любви, чувств и страстей. Да, я любила Виктора Таунсенда. К тому же я желала его.
Последняя мысль, возникшая совершенно неожиданно, теперь напугала меня. Да, это была правда. Я не только любила этого мужчину, но и желала его. Когда я думала о нем, у меня подкашивались ноги. Когда я вспоминала его близость, тон его голоса, глубоко посаженные задумчивые глаза, у меня внутри начинались странные движения, ибо он действовал на меня не только духовно, но и физически. Виктор Таунсенд отличался редкой красотой, а его лицо излучало силу характера. Одна лишь мысль о нем приводила меня в трепет.
Как несправедливо, что я никогда не почувствую его прикосновения. Как нелепо желать физических наслаждений с мужчиной, который умер! Хотя внешне Виктор представал передо мной во плоти, я никогда не узнаю его так, как мне на самом деле хотелось бы, разве только в снах и фантазиях. Я невольно задумалась о том, каков вкус его поцелуя…
Это испугало меня. Как только мне на ум пришел этот образ, мое сердце дрогнуло. Чашка с дымившимся чаем застыла на полпути к моему рту. Я уставилась на бабушку, будто она, а не мои блуждавшие мысли выразили такое предположение.
Я возжелала собственного прадедушку!
Какая непостижимая мысль! Как я должна понять ее? Можно ли назвать ее кровосмешением? Как-никак он умер по крайней мере восемьдесят три года назад, если не раньше. Сейчас его не было. Глядя на Виктора Таунсенда, я видела не его самого, а какую-то странную игру Времени. Так что я всего лишь влюбилась в фотографию или в мужчину, порожденного собственными фантазиями.
Я думала о нем весь день, и больше всего мне не давала покоя мысль о том, каково быть любовницей такого сильного человека. Он сразил меня одним своим внешним видом. Что же случилось бы, если бы он коснулся меня?
Я поднесла чашку к губам и выпила сладкого чаю. Почему бабушка кладет в него так много сахару? Почему она губит совершенно изумительный чай?
С этим нельзя было ничего поделать. Я влюбилась в собственного прадедушку. И это была безнадежная любовь, ибо у меня не оставалось ни малейшей надежды узнать его. Он никогда не увидит меня, и мы не испытаем интимной близости. Виктор Таунсенд, которого я видела, и Виктор Таунсенд, который в воображении держал меня в своих руках, были разными мужчинами. К тому же они оба умерли.