— И готова еще уверять, — отвечала, смеясь, Клементина.
— Я хочу заставить его предложить мне все жертвы; я хочу обратить в Тирсиса этого Талейрана и потом опять предоставить ему всякую свободу действий. О, каким торжеством было бы для меня, когда бы я могла сказать: де Брион, наш юный пэр, наш славный деятель на поприще политики, оставляет палату, уединяется в долины Швейцарии со своей женой, с молоденькой 17-летней женщиной, довольно скромной, довольно наивной, довольно сентиментальной… Невесело было бы тебе слышать подобные толки.
— Почему нет, особенно когда бы прибавили к этому: это бедной Клементине Дюбоа должна быть обязана Мари д’Ерми.
— Вот этот-то долг я уже и забыла. О, какой эгоизм лежит в основании счастья! Знай же, — прибавила Мари, — мне кажется, нетрудно исполнить желаемое. Де Брион под этой корой политических занятий таит почти девичью чувствительность. Говоря со мною о своей матери, он плакал — и потому, я уверена, он больше, чем кто-либо другой, умеет и может любить, тем более, что еще до сих пор никому не удавалось возбудить в нем привязанности. Доказательством тому служит эта, так сказать, жадность, с которою он спешил усвоить себе привычку к нашему обществу. Ты видела его на охоте, в первый день нашего знакомства? Он скорее походил на ребенка… ты будешь у меня на свадьбе?
— О, когда она будет назначена, я буду уже у мадам Дюверне.
— Так что ж, я поеду венчаться в Дре.
— Вот выдумала!
— Что же тут необыкновенного? Напротив, это желание так естественно, потому что имеет основанием справедливую благодарность и приятный для исполнения долг.
— А какой эффект произведет в Дре твоя свадьба! Какую честь ты сделаешь пансиону мадам Дюверне.
— Да, жизнь — довольно счастливая выдумка, милая Клементина.
— Этого, однако, ты вчера не говорила…
— Зато начиная с сегодня, не перестану повторять…
— Дай Бог, чтобы это так было, добрая Мари; но я-то теперь за кого выйду?
— Будь покойна, мы найдем тебе жениха.
В эту минуту кто-то постучался в дверь.
— Будем говорить о тряпках, — сказала Мари. — Это мой отец. Войдите! — вскричала она нежным голосом.
— Бедное дитя мое, ты была нездорова?
— Это уже прошло.
— Слышал, и говорят еще, что Клементина тебя вылечила.
При этих словах он посмотрел на молодую девушку доверчивым взглядом, значение которого она не могла объяснить себе.
— Да, — отвечала Мари, — но отчего вы пришли так поздно?
— И то едва дождался, пока де Брион уехал.
— И что же важного он говорил вам?
— Ничего; он беспокоился о тебе; он говорил, что он изучал медицину, и предлагал свои услуги; он спрашивал, узнавал, что могло расстроить тебя; и говорил мне то, — продолжал граф, — что только светский человек может сказать отцу в подобном случае.
— Но вы успокоили его?
— Конечно, но это все-таки не помешает ему прийти завтра рано узнать о твоем здоровье.
Граф пристально смотрел в глаза дочери, которая, взглянув на Клементину, покраснела и не сказала ни слова. Граф сел возле ее кровати и взял ее руку. Вскоре пришла и графиня. Барон тоже на этот раз был допущен в спальню молодой девушки, и разговор, сделавшись общим, продолжался недолго.
— Мне нужно поговорить с вами, — сказал граф шепотом Клементине, целуя ее, — встаньте завтра пораньше.
— С удовольствием, граф, — отвечала она, — в 8 часов я буду в саду.
Мари не могла слышать этого разговора.
— Признайся, ты хорошо заснешь в эту ночь, — сказала ей Клементина, лишь только они остались одни.
Вместо ответа Мари крепко обняла свою подругу, и они расстались.
Утром Клементина, верная своему слову, стараясь угадать предмет предстоящего разговора с графом, отправилась на место свидания. Граф, сопровождаемый своими любимыми собаками, уже ждал ее.