— Я уже и сама думала об этом; но Эмануил казался таким счастливым возле меня, что я боялась предложить ему вернуться к прежним его занятиям, чтобы он не подумал, что я начинаю скучать от избытка счастья. Теперь, когда и вы находите ту же необходимость возвратить его к деятельности, я, не задумываясь, сегодня же вечером приведу вашу мысль в исполнение.
И точно, в тот же вечер Мари, взяв мужа за руки, и склонив грациозную свою головку на его плечо, сказала:
— Друг мой! Знаешь ли, мне пришло в голову вернуться в Париж.
— Капризница! Будь по-твоему, едем хоть сейчас же, если хочешь.
— А если б я предпочла остаться?..
— Мы останемся.
— Хорошо, мы едем завтра; а знаешь ли ты, что мы там будем делать?
— Все, что ты захочешь.
— Я прочла в газетах, что в палате пэров будут заниматься обсуждением важного вопроса.
— Так что же?
— Ты возьмешь меня в этот день с собою в палату.
— Что тебе там делать?
Мари с улыбкой взглянула на мужа, как будто не веря тому выражению презрения, с каким были сказаны им последние слова. Надо заметить, что она была права.
— Ты будешь говорить, я буду слушать, — сказала Мари.
В ответ на это Эмануил, поцеловав жену, прибавил:
— Ты ангел.
— Так я не ошиблась? — спросила она.
— Нет.
— А ты — ребенок, у которого опасно отнимать его игрушку.
И молодая женщина обвила руками голову мужа.
XIII
В поступках графа относительно его дочери проглядывала какая-то неземная любовь. С тех пор, как он увидел ее прекрасною, кроткою, невинною, он почувствовал в душе своей присутствие неведомого ему доселе чувства. Ему казалось, что жизнь его дочери была его жизнь; он просил Творца простить ему его прошедшие заблуждения, чтоб их отражение не было пятном этому чистому созданию, которое было теперь возле него. Он не мешал графине вести свою обыденную жизнь, полную суеты и тщеславия, и молча носил в груди своей любовь к дочери, которая сделала его лучше и была его хранителем. Пока Мари не знала еще иной привязанности, кроме любви к нему, он был невыразимо счастлив; но едва только он заметил, что для ее счастья ей нужно другое чувство, как ревность сжала его сердце. Однако он с твердостью оттолкнул от себя эту мысль, ибо любовь родителей выражается большею частью в тех жертвах, которые приносят они для счастья своих детей.
В день свадьбы дочери, когда она, восторженная и счастливая, не отходила от любимого человека, граф думал о себе. Он один сидел в своем кабинете, грустный, как сраженный сильным горем, и со слезами на глазах повторял: «Она любит другого!»
А между тем, он не мог быть счастливым, не препятствуя ее счастью, и в силу самоотвержения и покорности воле провидения, которые так свойственны каждому отцу, когда дело идет об их детях, граф покорился судьбе и стал думать, как бы упрочить будущность своей дочери.
Весьма естественно, что приобретенные им опыт жизни и знание людей заставили его дать последний совет своей дочери, который, как только она ему последовала, был принят Эмануилом с радостью. К тому же теперь она сама сделалась целью честолюбивых планов Эмануила. Человек с душой всегда хочет высоко поставить любимую им женщину, выказав ей всю силу своего духа и гения, — он старается обновлять любовь, дополняя ее удивлением им. Никто не может быть тщеславнее женщины. У нее есть честолюбие, которое возвышает ее, если ее стремления достигнуты мужем, и губит ее, если они исполнены ею самою. Кроме любви, удовлетворяющей желания ее сердца, женщине нужно еще имя, которым бы могло удовлетвориться ее тщеславие; ей нужно, чтоб это имя затмевало всех своей известностью, и редко бывает, чтобы женщина обманула того человека, которому она обязана этим именем. Все эти рассуждения представились уму Мари, она аплодировала себе, предупредив желание, которое рано или поздно, но непременно поднялось бы в душе ее супруга.