А кажется, есть на земле райские уголки, забытые Богом: Италия, Испания, Восток. Кажется, каждому сердцу даны неземные наслаждения: дружба, вера, любовь — но вместо того, чтобы побывать в этих уголках, могущих возвысить мысль, люди избрали страсти эгоистические, чтобы не сказать ненавистные; страсти, на которых они основывают свою славу, как будто можно громким именем прикрыть безобразие дела, как покрывают скелет золотой короной и пурпурной мантией. Нет, долго еще будут они безумствовать. Если когда-нибудь хоть один из них был предметом чистой и святой любви; если чья-нибудь любовь слилась с другой любовью, преданною и вечною, — так это Эмануил. У меня нет иной мысли, кроме него, ни одной мечты, которая бы не была им украшена, ни одной надежды, которая не клонилась бы в его пользу. А он? Вместо того, чтобы проводить со мною целые дни, вместо того, чтобы скрыться куда-нибудь и разделять со мною наше счастье, он живет в палате. Палата! Завидная слава! Прекрасное возмездие! Тратить на кафедре свой голос, а сердце для того, чтобы прибавить лишний титул к своему имени, дать одну минуту торжества своему честолюбию, тогда как столько приятных слов могли бы мы сказать один другому.
Между тем, я не имею права упрекать его: то, что я осуждаю теперь, еще так недавно увлекало меня; и теперь все газеты говорят о нем. Когда я вижу, каким блеском окружено его имя, — я переполняюсь гордостью, счастьем; я забываю число грустных часов, которыми я заплатила за одну минуту торжества; этому-то торжеству я обязана радости моего мужа; вследствие его он приходит домой менее задумчивым, менее озабоченным и снова становится для меня тем, чем внутренно никогда не перестает быть, — пламенно любящим мужем. Но что утешает меня — хоть правду сказать, я вовсе не так несчастна, чтобы нужно было искать утешений, — так это будущий ребенок, который сам по себе будет иметь тысячу раз более силы, чем все политические деятели сего мира. Когда Эмануил говорит со мною об этом — его глаза горят всем пламенем чувства, сжигающего его душу.
Ты тоже не кажешься мне слишком несчастливой. Как завидно ты создана! Ты освещаешь все, к чему приближаешься, и несчастье не посмеет приблизиться к тебе. Продолжай же такое существование, милая Клементина, — это тоже не последнее утешение, когда знаешь, что любимые нами существа счастливы; потому что в минуты горя можно приехать к ним и порыться в их сердце, как в кошельке друга. Как доволен должен быть тобою твой муж и как он должен обожать тебя! Вы оба составляете очаровательную пару. Я отсюда вижу твою насмешливую мину и вечную улыбку, которыми ты заставляешь его сердиться и платить поцелуем за твои проделки.
Наконец, прелестная моя г-жа Барилльяр, не считай мою печаль серьезною и не ищи в ней того, чего в ней нет действительно. У меня есть минуты, бесцветные более обыкновенного, в которые я и пишу тебе. Ты не должна порицать меня за это, ибо это может служить доказательством моей доверенности и привязанности. Памятны тебе вечера, проведенные нами в пансионе, когда мы садились друг возле друга, склоняли голову на руки и наблюдали, как потухал огонь камина среди общей тишины и спокойствия? В это время мы обыкновенно составляли наши планы: теперь эти планы приведены в исполнение. Итак, мы заняли свои места в жизни действительной! Сколько перемен в течение нескольких месяцев! Скажи нам тогда кто-нибудь, что теперь мы обе будем уже замужем, мы бы не поверили, а между тем, это была бы истина. Как живо наполняются событиями дни, месяцы и годы; как быстро идут одно за другим ежедневные волнения! За исключением двух, трех часов, которые Эмануил проводит в палате, остальные летят незаметно. Вечера только тянутся вяло. Подумай, что, живя среди удовольствия, я не принимаю в них ни малейшего участия. Мы редко выезжаем в театр и то только в оперу, где я иногда бываю с маман; но теперь опера закрыта. Эмануил не любит света. Шум спектаклей и балов его утомляет; и так как он жертвует собою, когда выезжает со мною, то я предпочитаю жертвовать собою для него моим удовольствием и остаюсь дома. Но тогда он тотчас садится за работу, и я ревную его к бумаге, на которой он пишет, к мысли, которую он обдумывает, к перу, которое он держит в руках. Так что часто, даже всегда, мне делается скучно видеть его за этим занятием. И вот я отбираю у него бумагу и заставляю его сосредоточивать на мне одной все его внимание, что, надо сказать, он и исполняет необыкновенно мило.