В эту минуту Марианна принесла мне дочь; тут впервые маркиз увидел мое дитя. «Погода, кажется, хороша, — сказала я Марианне, — вели заложить карету, прокатись немного с Клотильдой». (Мне хотелось, чтобы дочь моя носила имя маман.) Я поцеловала ее, поиграла с ней и потом отдала Марианне. Это зрелище, казалось, огорчило маркиза. «Извините меня, — сказала я, — что заставляю вас присутствовать при таких семейных сценах; но когда вы будете женаты, то поймете счастье матери».
Марианна ушла с Клотильдой. «Мне жениться! — возразил де Гриж. — К чему и на ком?» — «Отчего вы не женитесь на этой прелестной иностранке?» — «Да кто же вам сказал, что она еще незамужем? И, наконец, разве я достаточно люблю ее, чтобы мог жениться?» — «Почему же и не любить ее? Она так молода и прекрасна». — «Она давно любит кое-кого», — сказал маркиз. «Кто не отвечает ей, быть может? Это случается», — возразила я тоном, в котором слышалась и грустная философия и философская насмешка. «Кто перестал ее любить», — возразил де Гриж. «Вследствие ее ошибки?» — спросила я. «Нет, в жизни этого человека случилось событие, разбившее чувство любви, которое он думал питать к ней». — «Совершенно?» — «Да! И он отдал эту любовь другой; следовательно, против этого нет средств». — «Но эта другая любит его?» — «Увы, нет!» — «Быть может, — отвечала я, — его любовь не более как увлечение». — «Нет; эта любовь истинная, глубокая, которая может свести в могилу». — «Но от которой не умирают». — «Вот это-то и несчастье; ибо смерть — успокоение». — «А знаете ли, маркиз, вам, как кажется, хорошо знакома эта боль?» — «Еще бы, когда я испытал ее». — «И вы знаете лицо, осужденное на эти муки?» — «Даже очень». — «Зачем же вы оставляете его, вместо того чтоб утешить?» — «Мы едем вместе». — «Может быть, напрасно он это делает». — «Это отчего?» — «А надежда?» — «О, она более чем бесполезна». — «Вот это делает честь добродетели любимого предмета». — «А между тем, — возразил маркиз, — вы советуете не уезжать. Но если б, спрашивая у вас совета, этот человек сказал вам: «У меня нет сил видеть равнодушно ту, которую я люблю с тех пор…»
Де Гриж остановился на этом слове. «С каких? — спросила я, улыбаясь. — С месяц?..» — «Более двух лет, — перебил он серьезным тоном. — А что если б он сказал вам: «Она счастлива — но это-то счастье и составляет причину моих страданий; если б он сказал вам: «Я наконец решусь, быть может, когда-нибудь высказать ей свою любовь и умру, если она отвернется от меня». — Что вы тогда посоветуете ему сделать?» — «Все-таки посоветую ему остаться; я скажу ему: «Зачем хотите вы бежать от света, который может еще развлечь вас, и от той, которая еще может избавить вас от страданий? Оставайтесь, не избегайте случая видеть ее, и ваша любовь, вследствие сближения, может обратиться в чувство братской привязанности. Та, которую вы любите, не могла или не хотела сделаться вашей женою; и не должна, не может и не хочет сделаться вашей любовницей — но ей возможно питать к вам чувство дружбы. Разлука может разъединить, но не может утешить. Вы вернетесь, думая, что любовь прошла, и вдруг будете поражены удивлением, когда любовь снова овладеет вашим сердцем, едва только ваша нога ступит на родную почву. Привычка — вот, по моему мнению, истинная могила безнадежной любви». — «Но если б он ответил вам, — возразил де Гриж, — что эта-то несчастная и безнадежная любовь и заставляет меня жить, что я предпочитаю эти муки холодному покою. Угасни только это чувство — и сердце мое будет не что иное, как масса пепла, а жизнь — существование без цели. Зачем же вы осуждаете меня умирать заживо, сделаться живым трупом, носящим неизлечимую рану? Что вы ответите ему на это?» — «Тогда я скажу ему: «Уезжайте, но уезжайте без возврата».
Де Гриж встал. Я протянула ему руку, потому что он был действительно взволнован. «Эта женщина уже замужем, — прибавила я, — по крайней мере, вы так говорили мне; она уже носит имя, которое обязана передать незапятнанным своим детям. Следовательно, ваш друг должен понять, что в случае если б он остался, его посещения могут повлечь за собою дурные толки, потому что, вероятно, любовь его не составляет тайны. Да и ей самой должно быть неловко видеть его часто. Женщина, как бы она ни была уверена в себе, не любит частых свиданий наедине с человеком, о котором она знает, что он любит ее до такой степени. Пускай ваш друг приходит когда ему угодно, но отнюдь не в то время, когда он надеется видеть ее одну, и, сколько я понимаю женское сердце, она, поверьте мне, будет счастлива и благодарна ему за это, ибо этим он докажет и свое уважение к ней, и чистоту своих чувств. Передайте ему все это, скажите, что это мнение женщины, и тогда, быть может, оно получит в его глазах сильнейшее значение… Но извините меня, я должна проститься с вами; потому что обещала заехать в палату за Эмануилом».