На следующий день были похороны.
Пока везли смертные останки графини в церковь, Мари написала Клементине: ей нужно было поделиться с кем-нибудь своим горем. Она рассказала подруге своей все, что произошло в эти 10 дней; Мари горько плакала над этим письмом и, окончив его, вошла в комнату усопшей, пересмотрела все вещи, особенно любимые покойницей, опустилась у ее кровати и молилась так долго, что граф и Эмануил застали ее еще на коленях, когда вернулись с печальной процессии.
Само время как-то гармонировало грусти: небо было серо, улицы грязны, снег падал мокрыми хлопьями.
Весь дом оделся в траур, лица всех обитателей его были мрачны. Граф, Эмануил и Мари целый вечер провели молча, как будто думали, что первый, кто бы решился сказать слово, поразит остальных ужасом. Часов в одиннадцать они разошлись.
Мари все еще не верила в смерть матери; она была так счастлива два последних года, что не могла понять, откуда пришло к ней это горе. И вспомнила она все случившееся в продолжение этого времени: все обстоятельства, в которые вмешивалась ее мать, проходили теперь перед ее глазами, разделяя такою страшною пропастью прошедшее от настоящего, что она невольно говорила себе: «Нет, нет! Это невозможно!» — и заливалась слезами.
Потеря жены произвела и на графа тоже сильное впечатление, не потому чтоб он действительно сильно любил графиню, но он любил в ней мать Мари, скорбь которой и была, так сказать, скорбью графа.
— Папа, — сказала Мари отцу, — в комнату, в которой скончалась маман, следует оставить навсегда в том виде, в каком она была в последние минуты ее жизни, чтобы ничто не могло изменить наших о ней воспоминаний.
— Хорошо, — отвечал он, — пусть будет так, как ты хочешь. Возьми же и ключ от этой комнаты и приходи сюда, когда вздумаешь помолиться о той, которой уже нет между нами. Пусть все остается так, как было при ней, по крайней мере будем думать, что она только временно оставила нас, и постараемся забыть, что она не вернется.
Тотчас же после этого разговора граф вошел в комнату покойницы. Уверившись, что ему не помешают, он подошел к шкафчику, ключ от которого был постоянно при графине, — и растворил его. Много бумаг было во всех ящиках этого шкафчика: бумаги эти были письма, написанные, видимо, не одним и тем же почерком. Беглого взгляда было достаточно, чтоб угадать содержание этих писем — в них говорилось о любви. Нужно ли описывать мысли, поднявшиеся в уме графа, когда он узнал, что столько лиц писало о любви женщине, принадлежащей ему по закону людей и Бога.
— Бедная графиня! — сказал граф, бросая в камин эти послания, не посмотрев даже на подписи писавших их, — вот история всей ее жизни.
И грустно смотрел он, как листки бумаги корчились, загорались и, наконец, обратились в пепел.
Ничего не может быть занимательнее, как перебирать переживающие нас бумаги; едва принявшись перечитывать прошедшее, кажется, не оторваться от этого занятия. От писем, содержание которых он не хотел даже и знать, он перешел к другим бумагам и нашел множество записок, лоскутков, безделушек, — все то, что составляло счастье жизни графини. Тут попадались ему и приглашения на балы, и стихи, и дружеские послания, и признания — словом, все, что образует, так сказать, целую жизнь светской женщины.
«Что же осталось теперь от всего этого?» — спросил он себя, продолжая бросать в камин одну за другой эти страницы прошлого.
Однако эта смерть влила еще более пустоты в существование графа и еще сильнее привязала его к дочери.
«Что если судьба лишит меня и дочери? — думал он. — Что тогда будет со мною?..»
Клементина приехала в Париж; теперь ничто не могло удержать ее: отказываясь разделить удовольствие своей подруги, она приехала разделить ее горе. Она провела неделю у Мари, они просиживали по целым часам у камина, беседуя о прошлом, делясь воспоминаниями и раздумывая о будущем. Эмануил часто вмешивался в их разговоры, измеряя глубину скорби своей жены и изыскивая средства, которые могли бы развлечь ее или утешить — на что последняя, понимая его, улыбалась, протягивала ему руку, хотя улыбка эта ясно говорила: «Оставь мне слезы — они не вредят мне».
Наутро восьмого дня Клементина уехала, посетив вместе с Мари могилу ее матери.
Де Брион поцеловал на прощанье, как сестру, ту, которая чуть-чуть не сделалась его женою; он благодарил ее за доставленное удовольствие и вместе с женой проводил ее до кареты, уже готовой отвезти ее к Барилльяру, который не на шутку стосковался по ней, несмотря на два письма, уже отосланные ему Клементиной. После ее отъезда в доме де Бриона опять воцарился прежний образ жизни.