Но сей вариант не более чем апокриф, созданный моим воображением в ту пору, когда мне шел двенадцатый год, когда я начал смело и осознанно смаковать и наслаждаться в уединении робкими эротическими фантазиями и столь же несмелыми сексуальными преступлениями. В один прекрасный весенний день, когда я, по обыкновению, возвращался домой пешком из лицея Бюффона, я взял с одного из загромождавших широкий тротуар на бульваре Пастера прилавков торговца старыми книгами и перелистал какой-то псевдоисторический труд, посвященный смертной казни в Турции во времена Османской империи. Мое внимание было привлечено одной гравюрой, и я прочел, что уж не помню в каком санджаке или пашалыке Анатолии палач обладал законным и общепризнанным правом лишать невинности осужденных на смерть девственниц; я вычитал также, что, если жертва была молодой и красивой, мастер своего дела мог по своей прихоти пользоваться этой привилегией в течение целой недели, нанося визиты закованной в цепи пленнице. Я, разумеется, воображал, что удовольствие от насилия еще более увеличивается и становится особенно острым от обещаний пыток — ужасных в те далекие времена, да еще на Востоке, — о Гюстав Флобер! — коим предстояло подвергнуться жертве после моих объятий и ласк.
Мои детские фантазии в этом смысле еще больше распаляла сама картинка, что иллюстрировала этот абзац в толстом томе, в переплете из красного с золотым тиснением молескина, очень потрепанном, как говорится, зачитанном до дыр, и мое внимание ребенка, преждевременно увлекшегося садизмом, привлекла прелесть, грация и бесстыдство обнаженного тела, отданного во власть палачей. Это была расположенная посреди страницы пикантная, хотя и бесстрастная картинка, на которой с большой точностью и несомненным талантом была изображена начальная фаза казни одной из очаровательных обвиняемых; о заключении ее под стражу, о допросах, пытках, суде и семидневной отсрочке исполнения приговора во всех подробностях рассказывалось выше. Надпись под картинкой гласила: «Последние минуты жизни принцессы Айши».
На рисунке был изображен внутренний двор крепости, построенной в турецко-мавританском стиле, на который падает тень от минарета мечети, драматически перечеркивающая небо наискось. На переднем плане находилась обвиняемая бог весть в каких грехах девственница, правда, бывшая, ибо она уже потеряла свой драгоценный цветок невинности, и только под пытками созналась во всех воображаемых преступлениях. Изображена она была как бы увиденной сверху, с высоты трибуны, откуда за строжайшим исполнением приговора, а также и за поведением жертвы наблюдают представители судебных властей, ибо они должны сообщить о нем в отчете о казни.
Итак, осужденную, как и положено, совершенно обнаженную, положили прямо на выстланный черными мраморными плитками пол дворика лицом вверх. Избранная публика присутствует при сем зрелище, расположившись вокруг сидящих на диванах и коврах с многочисленными подушками судей и должностных лиц, но все эти люди всего лишь статисты и не прописаны четко и ясно, ибо они находятся вне поля зрения читателя с горящими от возбуждения щеками.
Девушка лежит с широко разведенными в стороны, напряженными ногами; живот у нее плоский, втянутый, с нежной кожей, талия — тонкая, шея — длинная, с красивым изящным изгибом, чуть вздувшаяся из-за неудобной позы, словно шея голубки. Два толстых кольца, вделанных в каменные плиты, плотно обхватывают ее лодыжки. Рук девушки не видно, ибо они связаны за спиной как раз на уровне груди и, быть может, прикованы к земле таким же (но невидимым) кольцом, наличие которого послужило бы объяснением тому, что тело жертвы как бы слегка наклонено и обращено к читателю. Однако другая причина с гораздо более веским основанием может объяснить эту позу, утонченную и одновременно вымученную, и причина эта заключается в том, что жертва в этот миг испытывает невероятные муки, ибо заостренный на конце лемех плуга, пройдя между раздвинутыми ногами, начинает проникать в укромные рыжеватые заросли, скрывающие лобок.
Тело несчастной лежит не совсем параллельно нижнему краю рисунка, а наклонено таким образом, что я могу в свое удовольствие и в соответствии с моими желаниями рассматривать нежную внутренность уже чуть приоткрытой вульвы, либо круглые груди с маленькими торчащими сосками, что предлагают себя моему взору в сладком пароксизме боли, либо запрокинутое миловидное личико, чьи тонкие черты, кажется, тают, теряются, исчезают в огромной пышной копне золотистых, словно у венецианки с полотна старого итальянского мастера, рассыпавшихся ниже по плечам волос. Рот несчастной приоткрыт в беззвучном вопле, словно она бьется в экстазе: и без того большие глаза вытаращены от ужаса перед предстоящими мучениями, которые еще только-только начались и которым влюбленный палач готовится подвергать ее медленно, без спешки, со знанием дела, старательно и прилежно.