Палач вцепился обеими руками в рукоятки плуга, направляя лемех твердо и решительно, напрягая все силы для того, чтобы удерживать их в строго горизонтальном положении, ибо одновременно две великолепные крепкие кобылицы, притягивающие взгляд на заднем плане и приводящие в восторг своей силой и красотой, наполовину встав на дыбы, тянут сие орудие труда, превращенное в орудие казни. На кобылицах восседают два янычара в тюрбанах, украшенных султанами из перьев. Один из них сидит на лошади вполоборота и смотрит на тело, которому предстоит быть насаженным на острие лемеха, видимо, для того, чтобы контролировать, хорошо ли натянуты цепи и правильно ли производится жертвоприношение.
Сам плуг относится к типу обычной сохи, то есть не имеет колес. Искусная и изысканная манера рисовальщика свидетельствует о наличии весьма похвального желания быть точным и правдивым в деталях, касается ли это изображения пестрых одежд палача и судей, движений лошадей или чувственного и сладострастного выставления напоказ обнаженного тела жертвы. И в самом деле, рисунок в целом оставлял ощущение, что художник хорошо разбирается в данном предмете, несмотря на его склонность к романтизму; и в те времена я не думал, что позволительно подвергать сомнению соответствие подобных творений исторической правде, хотя изображение такого эпизода в любом случае обнаруживало явные потуги эстета, весьма подозрительные с точки зрения строгого и скрупулезного следования данным науки. Но точно так же обстоят дела и с картинами гораздо более прославленными, с такими как, например, тот шедевр, на котором якобы доподлинно верно изображена резня на острове Хиос, где тоже смешались прекрасные кони с пышными султанами из перьев, красивые безжалостные мужчины и пышные, с роскошными формами женские тела, брошенные под копыта скакунов и отданных на милость охваченных горячечным бредом самцов, к тому же ради такого случая и обнаженные под прикрытием официального искусства Академии художеств.
Кстати, в конце 40-х годов я вновь столкнулся все с тем же фантазмом, то есть с плугом, превращенным в орудие казни. Услышал я о нем из уст одной молодой француженки из Марокко, которая любезно, растроганно и с едва заметным упоением рассказывала о состоявшейся совсем недавно казни именно при помощи столь же невероятного, сколь и варварского орудия, одной новобрачной европейского происхождения, обвиненной ее престарелым супругом, племенным вождем из Атласских гор, в том, что она потеряла невинность до свадьбы. И на меня тотчас же с прежней силой нахлынули воспоминания о моих сладострастных, чувственных фантазиях и впечатлениях, бывших такими новыми для меня, маленького мальчика. И именно по этой самой причине древнее архаичное орудие земледельца дважды угрожает обнаженному телу статистки, а затем и гораздо более волнующей наготе Катрин Журдан в Тунисе, каким он предстает в фильме «Эдем и после».
Однажды, во время гражданской войны в Испании (значит, мне было около 15 лет), мы всей семьей рассматривали книги в книжном магазине Жибера, в начале бульвара Сен-Мишель. Дело было в субботу вечером, и мы все, то есть отец, мама и я, разглядывали некий альбом, в котором были собраны свидетельства о чудовищных злодеяниях, творимых республиканцами; мои родители, кажется, тогда верили во все эти более или менее достоверные россказни. Фотографии в альбоме были довольно расплывчатыми и малоубедительными, и уж в любом случае гораздо менее впечатляющими и удовлетворяющими определенного рода любопытство, чем красивые порочные гравюры из труда «Смертная казнь в Турции в конце ХУЛ века».
Но одна фотография, более четкая, чем другие, привлекла наше внимание: на ней запечатлена очень молоденькая девушка в форме бойца интернациональной бригады, а по бокам стоят два фалангиста, только что захватившие ее в плен. Моя мать тотчас же громко замечает, что представительница враждебного лагеря во всяком случае весьма привлекательна и даже соблазнительна. «Тем лучше, — говорит отец, — парни смогут с ней немного позабавиться». Мужчины, ростом явно превосходящие девушку, держат ее за руки, держат крепко, каждый одной рукой сжимая тонкое запястье, а второй — локоть, как раз чуть выше сустава, и они улыбаются прямо в объектив. Они похожи на охотников, позирующих перед фотографом на фоне убитой дичи. Однако здесь молодая львица еще живая, а не мертвая. В ее глазах, словно бы ищущих путь к спасению, совершенно невозможный и невероятный, легко читается выражение смеси страха и бессильного бунта. Темные кудрявые волосы девушки спутаны и всклокочены, одна густая прядь спускается на висок (создается даже впечатление, что она колеблется), а другая, более короткая, падает на лоб; ворот ее куртки распахнут, белая блузка, похожая на мужскую рубашку, расстегнута, и это свидетельствует, что она оказала сопротивление и взять ее было нелегко. Трепещущая, разгоряченная яростной и отчаянной борьбой, потная, она сейчас, кажется, прекратила (временно) отбиваться. Она выглядит как прекрасное гибкое животное, попавшее в капкан и обезумевшее от страха…