«Тем лучше… Немного с ней позабавятся…» Мой отец не стал уточнять, какие именно забавы он имел в виду. Я понимаю, что ей предназначена в этой игре роль игрушки, маленькой мышки, бьющейся в когтях у кошки, нежной куколки с податливой плотью, отданной во власть любых моих капризов и прихотей, беззащитной и движущейся только ради моего удовольствия: она будет совершать тщетные усилия, чтобы вырваться, движимая чувством стыдливости, но эти рывки и напрасные потуги только еще больше возбудят и распалят меня, скоротечный бунт, только оттягивающий миг, когда я сожму ее в объятиях, сделает этот миг еще более вожделенным и сладостным; дрожь ее тела от первых обжигающих прикосновений вскоре превратится в долгие мучительные конвульсии, ибо она окажется в новых оковах, которые не только усилят ее очарование, но и лишат способности сопротивляться, и я смогу наслаждаться видом этих конвульсий бесконечно долго, начиная уже с этой ночи…
Мои родители, со своей стороны, ни словом не обмолвились об участи, которая ожидала отважную волонтерку после того, как победители уведут или утащат ее в какое-нибудь укромное место типа одиночной камеры, где очень тихо, где стены сияют белизной, где на маленьком окошке крепкая, прочная решетка, а на земляном полу разбросаны охапки соломы… И воцаряется плотная, вязкая тишина, некое подобие бездны, пучины, куда меня, я чувствую, затягивает неведомая сила… Мне предоставлена полная свобода действий, и я могу к традиционному и привычному изнасилованию присовокупить все способы унижения и поругания человеческого достоинства и человеческого тела по своему выбору, я смогу сам устанавливать порядок сексуальных пыток, в большей или меньшей степени известных, входящих, так сказать, в список мучений, которым обычно подвергают свои жертвы все насильники и который я благодаря моему воображению делаю все более обширным с каждым часом. Итак, для начала жертве в качестве «дрессировки» загоняют под ногти иголки, вновь принимаясь терзать ее израненные пальцы при малейшей заминке, если ей приказывают самой раздеться, чтобы предстать обнаженной перед своими повелителями-мучителями и позволить им любоваться нежными интимными частями ее тела, теми самыми, что они готовятся подвергнуть мукам.
Искупив своими страданиями просто так, на всякий случай, сомнительные бесчинства, якобы творимые красными в монастырях, слишком привлекательная пленница после многочисленных изнасилований, то более, то менее болезненных, сопровождаемых или прерываемых новыми, все более жестокими пытками, находила свой конец во дворе тюрьмы, приняв смерть от четырех скакунов кавалеристов-марокканцев, разорвавших ее на части. Причем марокканцы, дабы не прервать ее муки раньше времени и не оторвать прежде всего руки, где сочленения слабее, чем в других местах, сначала лишь чуть-чуть натягивали цепи, прикрепленные к запястьям, чтобы позволить судорогам пробегать по груди и животу, а телу биться в конвульсиях в то время, когда они мало-помалу широко разводили ей в стороны ноги…
Мое внимание часто привлекала полная какой-то неистовой силы иллюстрация на ту же тему — девушка и лошадь, — которую я нашел в громоздкой, всеобъемлющей, благонамеренной, мудрой и благонравной «Истории Франции» Анри Мартена, занимавшей почетное место на полках нашей скромной библиотеки в Керангофе. Отличавшая эту книгу какая-то воистину садистская чувственность в течение долгого времени питала мои сновидения. На ней была изображена королева Брунгильда, лет двадцати от роду, не больше, если верить юной свежести ее полностью обнаженного тела, которое бьется и извивается в сладострастном отчаянии и беспомощности (счастливое время невинности или лицемерная уловка?), в тот самый миг, когда ее уносит через острые скалы и дремучий лес необъезженный жеребец, к хвосту которого она привязана за ногу. Пылающая огнем грива коня, его пышный, словно султан, хвост, чьему величественному блеску и великолепию нисколько не вредит наличие страшного груза, длинные волосы жертвы, что струятся и колышутся, словно языки пламени горящего факела, в нескольких метрах от головы Брунгильды, — все содействует воспламенению окружающего пейзажа и всей картины. В огне бушующего пожара проходит сон, рассыпается в прах мечта, исчезает в пламени большой белоснежный мираж.